Твоя наследница - Рина Беж

долбанных лет… упущенного счастья, несозданной семьи, выросшей без отца дочери, преданной любимой женщины.

А она выстояла, не сломалась и сберегла лучшую частичку меня.

Мою дочь.

Мою наследницу, о рождении которой я так долго мечтал.

Юля Котова, честная и открытая девчонка, жизнь которой я чуть было не растоптал грязными ботинками семейства Цикал.

Женщина, на которую я сейчас смотрю и не могу отвести взгляда, хотя при ночнике, слабо освещающем кухню, это довольно сложно.

Откидываюсь на сидение и потираю рукой глаза. В них будто песка насыпали. Не спал больше суток, вымотался, как собака. И, по-хорошему, пора бы уже заканчивать разговор и ехать отдыхать.

Да и Юле нужно ложиться. Завтра предстоит сложный день, а ее и сегодняшний инцидент нефигово вымотал. Пусть не физически, морально — точно.

Но не хочу отпускать.

Еще чуток, всего несколько минут, чтобы, наконец, озвучить главное.

Сказать о том, ради чего я летал в Стамбул… и повиниться.

* * *

— Юля, я хотел…

— Давид, ты не мог бы…

Начинаем говорить одновременно, нарушая умиротворяющую тишину, и замолкаем тоже вместе.

Хмыкаю на сложившуюся ситуацию.

Ну, прям, как дети малые, честное слово.

И, вроде, глупо и смешно оба себя ведём, но не коробит. Пусть вот так неторопливо, неуверенно, прощупывая и изучая друг друга, но мы все же стараемся общаться.

Радует уже то, что Юля открыто не посылает меня в пешее эротическое, хотя, признаю, заслужил. И не только это, но и много большее. Той же скалкой по голове или сковородкой по хребтине.

А она — нет, терпит мое присутствие, выслушивает, старается держаться ровно, пусть ей это и не нравится. Иногда кажется, она даже мысленно матерится, а вслух — ничего, сдержанность и самообладание.

Она изменилась. Повзрослела, стала не то чтобы спокойнее, скорее уравновешенней, уверенней в себе, пластичней и женственней.

Это я заметил не сразу, а вычленил вот так постепенно, из личных наблюдений в пару встреч, из докладов парней, из сегодняшнего телефонного разговора.

— Прости, что перебила, — Котова спохватывается раньше меня.

Вот только извиняться ей нет причины.

— Глупости, — обрываю. — Говори, Юль. Что хотела? — настаиваю голосом.

Любая фраза, произнесенная ей лично, а не под воздействием необходимости, как трос, что укрепляет призрачный мостик нашего общения, перекинутый над пропастью из недопониманий, недоверия и обид.

— Я хотела тебя попросить, — начинает она неуверенно.

Делает паузу, прочищает горло, будто боится продолжать. Не тополю, не задаю наводящих вопросов. Молчу, позволяя высказаться.

— Давид, я понимаю, ты хочешь сказать Амине, что являешься ее отцом, но… Черт, это сложно, — слышу, как Юля чуть отстранив трубку, тяжело вздыхает. Смотрю на нее, сидящую на подоконнике и вижу, как она запрокидывает голову и зарывается свободной рукой в волосы, наматывая «хвост» на палец. Нервничает, но заканчивает мысль. — Я хочу попросить тебя не торопиться.

Тараторит скороговоркой. И замирает. Даже дыхания больше не слышно, а силуэт в окне застывает, словно статуя.

Уверен, ждет, что откажусь. Начну настаивать и давить. Опущусь до угроз.

Только зря.

Она — мать. Если считает, что так будет лучше для ребенка, спорить не стану. Но важное для себя уточняю:

— Сколько?

— А?

Ну вот, явно не верила, что получит согласие.

Хотя стоит ли удивляться?

Раньше я, не особо утруждаясь, уговаривал ее на всё, чего хотел сам. И даже если поначалу она сопротивлялась, то грамотными фразами и умелыми действиями легко менял ее «нет» на «да» в ста случаях из ста.

— Сколько тебе нужно времени, Юля? — даю понять, что согласен на ее просьбу.

— Две недели, — выпаливает она, а после чуть более тихо добавляет, — максимум месяц. Я хочу сама с ней поговорить, подготовить, не травмировать неожиданно, а дать время осмыслить ситуацию. Сейчас же такой возможности не будет. Ты, наверное, уже знаешь, Соня с Алексом и близнецами улетают на две недели в Италию. Немного отдохнуть. А мы с Аминой переезжаем к ним, чтобы присматривать за Надюшкой и Богданом.

— Я понял. Не волнуйся, у тебя будет это время, — даю «добро», но тут же озвучиваю своё условие. — Но я хочу с ней общаться уже сейчас, а не через месяц. Хочу, чтобы она ко мне привыкала, узнавала.

Как и ты.

Добавляю мысленно.

— Ладно… Хорошо… — по голосу слышу, Юля рада уступке с моей стороны. — Спасибо.

А вот благодарность лишняя. Это я ее должен благодарить за каждый день, что она заботилась об Амине, но об этом мы поговорим позже.

— Не за что, — даю понять, что тема исчерпана.

— А ты о чём начал говорить, когда я помешала? — осмеливается напомнить Котова.

И я решаю, что нет смысла больше тянуть время. И так его слишком много потратили впустую.

— Я сегодня вернулся из Турции, — произношу ровно, гася шквал эмоции, разъедающий душу, стоит вспомнить разговор с отцом, делаю паузу и заканчиваю. — Теперь я выяснил всю правду.

Глава 11

ДАВИД

— Я сегодня вернулся из Турции, — произношу ровно, гася шквал эмоций, разъедающий душу, стоит вспомнить разговор на повышенных тонах с отцом. Делаю глубокий вздох и заканчиваю. — Теперь я выяснил всю правду.

Тишина в ответ настораживает. Заставляет вынырнуть из собственных заморочек и сосредоточиться на женщине, которая в сложившихся обстоятельствах пострадала больше всех.

Мне не нравится, что я ее не слышу.

Это дезориентирует и напрягает.

Открываю рот, намереваясь позвать Котову по имени, но она опережает.

— Не надо мне объяснять, Давид, — тихая просьба. Пауза, во время которой, как я вижу сквозь окно, Юля запрокидывает голову и прикрывает глаза ладонью, словно стирает пелену тяжелого прошлого. И продолжение. — Всё в прошлом.

Не согласен.

Вот не согласен и всё тут.

Не переубедит и не заставит свернуть.

— Надо, — произношу жестко.

Стараюсь и в ее голову вложить свою уверенность.

Потому что по опыту знаю: забыть не выйдет, а вот отпустить ситуацию — реально, но прежде следует разобраться в ней от и до.

Только разложив по полчкам весь тот винегрет из лжи и наговоров, появится возможность двигаться дальше. Может быть, даже вместе.

Да, это моя призрачная мечта с недавних пор. Стать частью маленькой семьи. Не просто воскресным отцом, а любимым папой и, может быть, любимым мужем.

Почему нет?

Я ведь тоже человек. И подвержен слабостям. А две девчонки, живущие в высотке, перед которой я сижу в машине, с недавних пор ею и являются. Моей слабостью.

Конечно же, это все призрачно, потому что свою вину за прошлое я признаю и не снимаю. Но и причину поступков объяснить должен.