Жозеф Кессель - Яванская роза

– Это произошло в Кобе, на улице с откосом, – ответила Флоранс, не меняя тона. – Это произошло, когда старый японец долго умирал, когда я почувствовала себя на грани смерти и когда ты не помог мне. Я смотрела на тебя. Но ты не двигался. В эту минуту я так любила жизнь, а ты был сама жизнь. Тогда я ощутила потребность любить тебя.

Метиска глубоко вздохнула и сложила руки на груди. Я почувствовал это движение, не видя его, так как темнота уже скрывала от меня Флоранс, оставляя лишь смутные очертания.

„Яванская роза" двигалась неуловимым ходом.

Все вокруг и внутри меня, казалось, растворилось.

– Ты рад, что я тебя люблю? – шепнула Флоранс.

Я вздрогнул, настолько ее интонация звучала с детской грустью. Еще не выйдя полностью из оцепенения, я постепенно возвращался к действительности.

– Ну да, конечно, – ответил я.

Я крепко поцеловал Флоранс в ямку на шее, в то место, где начинается плечо.

В тот же миг молниеносным движением моя рука открыла пеньюар и проскользнула к груди.

Все тело Флоранс сжалось. Она простонала:

– Нет, прошу тебя. Нет, я боюсь.

Тогда внезапно я полностью отдался во власть чувствам, то есть элементарному вожделению.

Сколько раз я слышал те же слова от женщин, которые тотчас же уступали и тонули в наслаждении. Эта ложная защита действовала на меня как эротический призыв.

Услышав стон Флоранс, я стал похож на дикого зверя.

Я сжал метиску, прижав ее к грубому сукну кителя, вдыхая, целуя, кусая сквозь шелк ее тело и, варварски лаская, стал срывать с нее одежду.

Потом я подмял ее под себя коротким и грубым рывком, так что головы наши ударились о борт шлюпки.

Она же тем временем не вырывалась, а продолжала все больше напрягаться и конвульсивно вздрагивать. И не переставала умолять уже чужим голосом:

– Перестань!.. Не надо… жизнь моя, жизнь моя! Во имя неба… я боюсь… я боюсь за тебя!

Я слышал эту мольбу, это тихое бормотание мне на ухо. Они лишь усиливали мое желание.

Опасения Флоранс… Ее горячий безумный шепот… угрозы сэра Арчибальда… моя победа над Бобом… и это судно, тихо стонущее в теплой ночи… Все эти образы и голоса – какой мощный возбудитель!

В неравной борьбе я терзал метиску, властвовал и уже чувствовал, как напряжение ее ослабевало и она сдавалась.

Тут она пронзительно вскрикнула. В то же время словно мертвая зыбь всколыхнула вдруг море. Спасательная шлюпка внезапно накренилась. Удар был таким сильным, что, отброшенный от Флоранс, я едва не вылетел на палубу.

Вспышка света осветила меня. Тогда я увидел, так как „Яванская роза" продолжала мирно и медленно двигаться, что был жертвой человеческой силы.

Я поднялся, готовый сразиться. Но мне не дали для этого времени. Чья-то ручища схватила меня сзади за ворот, и я почувствовал, что меня оторвали от земли и подняли в воздух.

Инстинктивно я пытался сопротивляться, вновь оказаться на палубе, но все мои усилия были тщетны: чудовищная хватка парализовала мои самые невероятные усилия. В этих тисках я оказался беспомощной тряпичной куклой. Мой вес, сила, импульсивность, молодость не помогали. Мешок безвольного мяса, отвратительно легкая игрушка – вот каким я ощущал себя в эту минуту. И такими словами я сравнивал себя с физической мощью Ван Бека, осознав, что только он способен был опрокинуть спасательную шлюпку и воспользоваться ею как пращой, чтобы вышвырнуть нас оттуда – Флоранс и меня – как мусор.

Никто Ван Беку не помогал. Он был один, и я был в его руках.

Я абсолютно не сомневался в том, что он собирался со мной сделать. Он поднял меня вровень со своим лицом, и я увидел, что он жаждет моей смерти. Еще ни разу такая беспощадная ненависть, такая страстная жажда убийства не проступала на его обычно невыразительном лице. Ван Бек являл собой больше чем убийцу: обнаружился палач.

Ярость и боль, застывшие в его глазах, его безобразный рот были для меня непостижимы. Однако это был единственный случай, когда я смог увидеть на его лице человеческие чувства. Ван Бек так страдал, что сама по себе смерть не могла облегчить его жгучую, невыносимую боль. Он еще не выбрал для меня длительной и мучительной пытки, чтобы уничтожить мою плоть, нервы, поэтому он приходил в себя, наслаждаясь моим бессилием.

Все это я прочел за отрезок времени, не поддающийся определению. И я испытывал страх, животный страх, с той четкостью и быстротой всякого живого существа, подвергающегося смертельной угрозе.

В меньшей степени страх перед смертью как таковой, в которую, несмотря ни на что, мой инстинкт отказывался верить, но от ужасающей маски, прижатой к моему лицу, увеличившейся в размерах из-за близкого расстояния и тумана.

Маска палача, влюбленного в свое ремесло, который лишь замешкался, выбирая орудие пытки.

Этому промедлению – истинной причине моего ужаса – я был обязан своим спасением.

Если бы Ван Бек был более импульсивен, если бы расчет не был органичным элементом всех его поступков, даже самых сильных и глубоких, мое приключение и существование, несомненно, нашли бы свой конец в глубине невидимого ночного Китайского моря.

Ван Бек мог сделать лишь шаг, протянуть руку, разжать ее – и я упал бы, как мешок, в туман.

Но не надо было мудрствовать: Ван Бек упустил главное, а именно – мою гибель.

В то время как он изрыгал неразборчивые рыкания, в которых я иногда различал „вырвать тебе глаза… язык", послышался топот быстро бегущих ног.

Ван Бек жутко выругался и метнулся к релингу. Он не успел, Флоранс была возле него, крича, обращаясь к невидимому свидетелю:

– Посмотрите! Посмотрите! Я говорила вам!

Нас охватил луч света, и голос Боба произнес четко, ясно и спокойно:

– Вам повезло, господин владелец! Сегодня это второй предотвращенный несчастный случай на вашем судне.

Я почувствовал, как рука колосса дрогнула. Причина была не в усталости. Просто его смертоносная ярость, неожиданно угасшая, судорогой сжала его мышцы.

– Ну-ну, – произнес Боб, – поставьте этого молодого человека на палубу. Вы и так уже достаточно его помучили. Французские власти отдадут вам должное в Шанхае, уверяю вас!

Мои колени и ладони неожиданно уперлись в липкое дерево: Ван Бек выпустил меня.

Я сразу же забыл об опасности, которую избежал, и о тех, кто меня спас. Я думал только об унижении находиться у ног этого животного, да еще на глазах у Флоранс.

Я вскочил на ноги и, придя в исступление от ярости и стыда, хотел броситься на Ван Бека. Две живые лианы обвились вокруг моей шеи – руки метиски.

Тут раздался истерический вопль:

– Я запрещаю тебе прикасаться к нему… ты… ты…

Сэр Арчибальд не закончил, он впился ногтями в руки Флоранс и оторвал их от меня.