Кэтрин Лэниган - Все или ничего

— Морин, я люблю тебя! — закричал он стенам. — Ты и не знаешь о том, что сделала меня самым счастливым человеком на свете!

Он подошел к телефону и набрал номер ранчо Морин.

Она взяла трубку на третьем гудке.

— Привет, — сказал он, — ты оставила свой шарфик у меня в машине.

— Да, — она помолчала, — спасибо, что помог мне сегодня.

— Не стоит благодарности. Слушай, я звоню, чтобы пригласить тебя на барбекю. Ты сможешь прийти в субботу вечером?

— Сейчас, только перелистаю свой ежедневник, — пошутила девушка, — во сколько?

— В семь. Я за тобой заеду.

— Спасибо, я умею водить машину.

— Я сказал, заеду. Не хочу, чтобы такая красивая женщина ездила одна.

— Лесть…

— Верный путь к успеху, — перебил он. — Ну, так мы договорились?

— Ладно, заезжай.

Александр повесил трубку. Отлично — все идет по плану!

Морин открыла левый глаз и покосилась на будильник. Полпервого ночи. Сквозь тонкие занавески в комнату струился серебристый свет луны. Она открыла оба глаза, села, взбила подушку и снова легла. Но сон не шел.

Через пять минут глаза ее снова открылись.

— Бесполезно, — пробормотала девушка, накинула свой атласный халатик от Кристиана Диора и сунула ноги в белые атласные туфельки — на фоне потертых ковров, обшарпанного деревянного пола и мебели сорокалетней давности они смотрелись крайне неуместно.

Спустившись вниз, Морин налила себе большой стакан молока и направилась в кабинет Мака. Там она уселась в деревянное вращающееся кресло и включила лампу.

Рассеянно перебирая много раз виденные бумаги, она думала о том, как будет здорово, если Александр купит у нее ранчо. Отдать землю в надежные руки и со спокойной совестью вернуться в Нью-Йорк! Хорошо бы пристроить Хуаниту служанкой к Котреллам Уэса и остальных работников Алекс тоже наверняка возьмет к себе.

Она обвела взглядом комнату — книги в кожаных переплетах, беспорядочно разбросанные бумаги Мака. Этот старый дом был дорог ее сердцу. Ей все здесь нравилось — старинные вещи, люстры из рогов лонгхорна,[4] кожаная мебель, деревянные стены и полы.

Морин открывала ящик за ящиком, сама не зная, что ищет. Достав стопку бумаг из нижнего ящика, она вдруг заметила, что он с двойным дном. Девушка выдвинула дощечку и обнаружила под ней дневник в кожаном переплете.

Она медленно открыла его, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Страницы были исписаны знакомым дядиным почерком. Пространные записи отделялись друг от друга месяцами, иногда годами. В них были размышления, мечты, надежды. Читая потаенные мысли Мака, Морин поняла, что этот человек никогда не ведал сомнений. В 1971 году, сильно заболев воспалением легких, он изъявил желание, чтобы ранчо привели в порядок — хотел оставить его своему брату Халу, с тем чтобы тот сохранил его для Морин.

В то время ей было только четырнадцать лет.

Дальше, дальше. 1979 год. Дядя опять пишет, что завещает Морин ранчо и то золото, которое он непременно найдет. Последние записи Мака выглядели так, точно он знал, что она будет читать его дневник.

«Эта земля — моя жизнь. Она дает мне чувство единения с историей, с самим собой. Только здесь я по-настоящему свободен. Порой мне кажется, что я случайно попал в эту эпоху. Наверное, мне надо было родиться лет сто назад. Я хочу, чтобы Морин жила здесь, вдали от Нью-Йорка, от распущенности, царящей в этом городе. Надеюсь, это будет для нее не слишком большая жертва. Прожив здесь всего год, она узнает о себе больше, чем где-то в другом месте за всю жизнь.

Я хочу, чтобы она научилась мечтать'; как умею мечтать я. Моя мечта найти золото. Сердце подсказывает мне, что оно здесь. Сердце подсказывает мне, что Морин должна жить на этой земле».

Под записью стояла дата: «23 сентября 1985 года» — ночь накануне смерти Мака.

Морин разразилась рыданиями. Уронив голову на стол, она закрыла ее руками, словно защищаясь от боли.

— Нет, Мак, — простонала она, приподнимая голову, чтобы снова прочесть его слова, — мечты? Что тебе дали твои мечты? Ты влез в долги, потерял друзей, а теперь… теперь тебя нет.

Гнев высушил слезы. Вскочив с кресла, она выбежала из кабинета, точно пытаясь убежать от Мака. Ворвавшись в конюшню, девушка кинулась седлать Эсприт. Лошадь заржала — Морин слишком туго затянула подпругу.

— Ну-ну, детка, прости меня!

Они пронеслись мимо загонов и пастбищ для скота в сторону холмов. Лунный свет окутывал спину Морин серебряным плащом. Склоны становились все круче, но она не сбавляла скорость и наконец выехала на самый высокий холм.

Внизу на много миль расстилалась долина, озаренная призрачным зеленовато-серебристым светом.

Ночь была ясной. Огромные звезды висели над самой головой. Казалось, только протяни руку — и дотронешься. Отсюда был виден дом, окруженный белым забором. Спокойная, безмятежная картина. Но девушка знала, что даже сейчас, ночью, холмы живут своей жизнью. В можжевельнике мелькнула белохвостая лань, удостоив ее любопытным взглядом.

По веткам порхали пересмешники, а у подножия холма пробежала дикая индейка. Морин знала, что в горах к западу отсюда водятся пумы, медведи, волки и ягуары Мак предупреждал о них, когда она была маленькой.

Все эти дни Морин разрывалась между желанием вернуться в Нью-Йорк и долгом перед Маком. Каждый раз при мысли о работе… о Майкле… ее тянуло остаться в этих краях.

Давно пора отдать все дела в руки бухгалтера и Кристин (пусть разбираются без нее), найти Хуаните новую работу и заказать билет на самолет до Нью-Йорка. Но что-то мешало ей.

Она говорила себе, что задержится еще на несколько дней только ради барбекю с Александром. Но, если честно, это был всего лишь предлог, чтобы остаться.

— Эта земля влечет меня к себе, — сказала она вслух, — я всегда ее любила. Майкл прав: я летала в Африку, потому что она похожа на Техас. Наверное, это ранчо у меня в крови.

Морин не привыкла слушаться зова сердца. Ее решения всегда были основаны на логике, и этот раз не будет исключением.

Логика говорила ей, что возвращаться в Нью-Йорк нет почти никакого смысла. С Майклом она порвала. Работу тоже придется менять. Конечно, ей будет не хватать Битей, но это все, чем она жертвует.

Морин с упоением смотрела на пейзаж внизу. Она у себя дома. Девушка попыталась представить Манхэттен — небоскребы, шум, суету, — но все это было таким невозвратно далеким!

В ту ночь, возвращаясь домой, она наконец-то приняла решение остаться в Техасе.

Глава 8

Барбара Котрелл стояла на верхней площадке витой лестницы с выложенными испанским кафелем ступеньками и, не опираясь на металлическое кружево перил, смотрела, как с полдюжины мексиканок снуют по огромному холлу, вынося на террасу еду и цветы. Барбара улыбнулась — сколько раз она наблюдала эту картину в своем доме.