Одри Дивон - По ту сторону лета

Эрмины дома не было, и я отправилась порыться у нее в шкафу. Заходя в ее комнату, я всякий раз ловила себя на ощущении, что вламываюсь в чужое жилище. Прекрати, Эжени, ты у себя дома. Не позволяй собственной дочери помыкать тобой. Ты что, забыла, что мать — полновластная хозяйка в квартире, что это она говорит детям, что можно, а чего нельзя? Может даже, единственная подлинная радость материнства как раз в том и состоит, что ты делаешь выбор за других, принимаешь за них решения и навязываешь им свою волю. Шкаф дочери служил идеальным олицетворением ее образа жизни — полный бардак, кораблекрушение после бури. Дверцы, похоже, стояли распахнутыми как минимум пару последних лет — закрыть их не представлялось возможным, так как наружу выпирали груды тряпок всех расцветок. Впрочем, я не могла не признать за дочерью определенной последовательности в действиях. В качестве жизненного принципа она выбрала анархию и упорно применяла его во всех без исключения областях своей деятельности. Если бы мы с ней встретились при других обстоятельствах, например были ровесницами, не связанными вопреки собственной воле узами крови, как знать, может, я бы даже оценила ее индивидуальность. Я потянула к себе майку с надписью «Голосуй за демократов» — любопытно, она в курсе, кто такие демократы, или полагает, что это название рок-группы, — попутно обрушив кучу барахла. Равнодушно пожав плечами, я пошарила на соседней полке и нашла спортивные штаны ядовито-зеленого цвета. Вернулась к себе в спальню и на дне своего платяного шкафа разыскала два образца античного искусства — пару кроссовок, купленных мной где-то в восьмидесятые и с тех пор брошенных за ненадобностью. Три розовые полоски по бокам успели покрыться плотным слоем пыли. Узковатые дочкины брюки я натянула не без труда. Торопливо собрала волосы в конский хвост. Меня переполняло желание поскорее отправиться бегать, и я не собиралась рисковать, слишком затягивая сборы, — всплеск энергии мог и угаснуть. Бетти стояла с разинутым ртом и следила за мной инквизиторским взором. Набросив на плечи оранжевую нейлоновую ветровку, я выскочила из квартиры. Мне предстояло наверстать годы инерции, и по улице я помчалась большими скачками.

Цель перед собой я поставила вполне реалистичную: выкидывая вперед ноги, добежать до Люксембургского сада. Мне требовалась точка финиша, некий достижимый горизонт. Если придется помучиться, что ж, пусть, я не возражала — но только ради торжества победы. Кто вообще способен бежать просто так, в никуда, тратя усилия ради усилий? Под легкую куртку забивался ветер, заставляя ее хлопать у меня на спине. Меня не покидало ощущение, что я, наклонив голову, кидаюсь на невидимого врага, который уперся ладонью мне в лоб и вознамерился во что бы то ни стало помешать мне добраться до сада. В своем безобразно пестром одеянии, лохматая, ты похожа на комический персонаж дурацкого карнавала.

Во время физической активности поджелудочная железа перестает вырабатывать инсулин, и мышцы черпают энергию в жировых запасах организма. Проведенные перед телеэкраном долгие часы не прошли бесследно — у меня в голове скопилась масса совершенно бесполезных на первый взгляд сведений, которые в нужный момент вдруг вываливались из памяти на манер отрыжки. Природная склонность к ипохондрии превратила меня в светило медицинской науки. Как только моих ушей достигала любая информация, относящаяся к здоровью, в мозгу включался некий автономный механизм, немедленно ее регистрировавший. Порой я задавалась вопросом: а стоит ли так уж держаться за то растительное существование, которое я веду? Что мешает мне положить конец однообразию дней, заполненных одними и теми же скучными занятиями? Почему я так ими дорожу? И приходила к выводу, что все дело в парадоксальности человеческого естества.

Старушка с собачкой на поводке (ты хочешь сказать, женщина еще более старая, чем ты? Не забывай, Эжени, что отныне вы с ней принадлежите к одной возрастной категории), одним словом, очень пожилая дама, выгуливавшая собаку, остановилась поглазеть на мой бег. «Молодец, девчонка, так держать!» — крикнула она.

Я минут десять неслась, не сбавляя скорости, пока не почувствовала боль во всем теле сразу. Воздуха не хватало. Наверное, следовало бы остановиться, но я уже начинала терять ощущение пройденной дистанции и продолжала двигаться по инерции. Я перестала обращать внимание на свое отражение в витринах, между которыми проскакивала гигантским зеленым кузнечиком, выглядевшим еще более гротескно из-за кривизны стекол. Даже о боли я понемногу забывала, постепенно переходя в состояние, близкое к парению, в котором каждый шаг совершается сам по себе. Мелькавший мимо пейзаж сливался в одно пятно, а цель по мере приближения к Люксембургскому саду делалась все более расплывчатой. В мозгу засел один, но очень упорный вопрос: Эжени, за чем ты бежишь? В этом вопросе таился глубокий смысл. Он был мне неприятен, но это не отменяло его важности. Нет, не случайно я вышла на улицу. Наверное, я очень хотела, пусть единственный в жизни раз, но выиграть забег. Первой пересечь финишную прямую. Или я просто тщилась повернуть время вспять, восполнить безвозвратно потерянные часы и минуты? Меня раздирало желание бежать все быстрее и быстрее — как знать, может, я до чего-нибудь и добегу. Я слишком давно не финишировала — ни в чем. И надеялась, что ответ ждет меня в конце пути. Эжени, за чем ты бежишь? Я знала, что для решения этой задачи потребуются многие часы упорных тренировок.

13

Как-то вечером он явился немного позднее обычного. Я уже не меньше получаса сидела, не отрывая взгляда от циферблата часов. Уговаривала себя не считать каждую минуту и не внушать себе, что его исчезновение окончательно. Я прекрасно понимала, что ему со мной скучно — чем дальше, тем скучнее, — значит, мне следовало совершить нечто такое, чтобы ему стало ясно: им здесь дорожат, он здесь не чужой. Кое-какие признаки я начала замечать уже несколько дней назад, например томительные взгляды, которые он бросал за окно, словно завидовал тем, кто свободен идти куда угодно. Но вот хлопнула дверь, и сердце бухнуло у меня в груди. Он глядел угрюмо, перебегая глазами с предмета на предмет, но даже сердитый вид ему шел. Покрутившись немного в сразу ставшей тесной гостиной, словно хищник в клетке, он сказал: «Эжени, пора отсюда выбираться». Н-да. С него разом слетела изрядная доля восхитительной невозмутимости.

— Ты что, боишься, что нас увидят вместе? — в ответ на мое молчание спросил он.

— Нет.

— Тогда какого черта мы каждый вечер торчим в четырех стенах?