Оливия Уэдсли - Первая любовь

Эта встреча напомнила ей о Робине. Где он теперь? Она часто вспоминала о нем. Как он любил, как обожал ее! Молодой человек, сидящий подле нее, которого Лайла считала до этой минуты интересным, показался ей совершенно бесцветным по сравнению с Робином. Если бы он вернулся! В конце концов, она также принесла себя в жертву, оставшись с Гревилем и ведя пустую, лишенную любви, жизнь.

Она уверяла себя, что ее поведение во время заключения Робина в тюрьме не было вызвано позорной трусостью, а произошло из-за понятной слабости женской растерявшейся души. Теперь она могла утверждать без всякого риска, что ждала все время обнаружения настоящего преступника.

Если бы этот закоренелый злодей не сознался в своей вине, она перед судом в черном платье, подчеркивающем матовое золото ее волос, воскликнула бы: «Робин Вейн невиновен. Я полагала, что капля совести есть у каждого человеческого существа, но молчание преступника в эту минуту показывает, что я ошиблась. Итак, раз убийца молчит, то говорить буду я!» И за этим последовал бы короткий трогательный рассказ о рыцарской, полудетской привязанности Робина, о ее верной любви к мужу, — быть может, в этом месте ей следовало коснуться вопроса о прекрасных взаимоотношениях, существовавших между нею и Хюго. Хотя, впрочем, принимая во внимание его странности, можно было обойти это скользкое место молчанием! — Она выступила бы в роли современной Порции[3], судьи были бы растроганы, а в зале суда наступило бы молчание, прерываемое приглушенными рыданиями.

Робина, конечно, тотчас же оправдали бы, и она приветствовала бы его рукопожатием, отвечая на бурную благодарность жестом легкого протеста.

Они встретились бы потом, чтобы поговорить обо всем происшедшем. Теперь, когда Робин был свободен и не требовал никаких жертв с ее стороны, воскресло снова прежнее отношение к нему. Приятно было вспоминать о прошедших днях, когда ей не угрожал ни развод с Хюго, ни опасность позора. Лайла была твердо уверена, что является хотя и любящей другого, но верной женой своего мужа, несмотря на то, что тот совершенно не понимал ее. Она думала о Робине, как о обожающем любовнике, готовом пожертвовать жизнью ради ее счастья. Гнев, который она чувствовала из-за того, что он поставил ее в щекотливое положение, озлобление, заставлявшее называть его «глупец» и «эгоистичный безумец» исчезли, и теперь все недовольство она перенесла на Хюго.

С момента бегства Робина он стал холоднее и сдержаннее, чем когда-либо. Лайла больше не боялась его. Она злилась на Хюго за его власть над нею, за его ледяную вежливость и за презрение, питаемое к ней, о котором она подозревала, но которое Гревиль никогда не выказывал.

Когда он заявил, что не поедет с ней в Каус, их именье в Сюссексе, она искренне обрадовалась и ответила только для того, чтобы прервать молчание:

— Вы плохо выглядите, Хюго, и нуждаетесь в отдыхе.

Гревиль зажигал сигару. Они обедали вдвоем, и им в эту минуту подали кофе.

Был жаркий вечер. В маленькой столовой жужжали электрические вентиляторы. Лайла равнодушно взглянула на Гревиля, подошедшего к окну. Его голова отчетливо вырисовывалась на сапфировой синеве неба, перерезанной черными силуэтами деревьев. Конец сигары горел красноватым огнем в полутьме, когда он сказал:

— Я собираюсь отдохнуть.

Нотка, прозвучавшая в его голосе, казавшемся внешне спокойным, заставила Лайлу вздрогнуть, словно от порыва холодного ветра.

Она встала и ответила с веселым смешком, стараясь скрыть свой страх:

— Я думаю поехать в посольство и встретиться с Вал. Обещала быть там в одиннадцать часов, надо спешить.

Гревиль поднялся и отворил перед ней дверь. Лайла взглянула на него и вышла. Он стал таким серьезным за последнее время.

Гревиль снова подошел к окну. Лайла ушла, но запах ее духов все еще наполнял душную комнату. Гревиль высунулся из окна и почувствовал тотчас же чистый горьковатый аромат гераний. Тяжело вздохнул и вернулся к столу. Было одиннадцать вечера. Он сел, подперев рукой подбородок, и бросил недокуренную сигару. Вошел слуга, сопровождаемый Тревором, секретарем Гревиля, молодым человеком с наивным лицом. Тревор был сын одного из лучших друзей Гревиля и искренне любил последнего. Гревиль испытывал каждое утро чувство удовольствия, когда Тревор появлялся с методичной пунктуальностью в дверях его кабинета, стараясь придать своему лицу серьезное деловое выражение, мгновенно сменявшееся радостной улыбкой.

Он извинился за беспокойство, причиняемое своему начальнику:

— Простите меня, сэр, но мистер Эварт грозил, что явится сюда лично, если я не передам вам его записку. Это по вопросу об избрании Гуля.

Они пошли вместе в большой кабинет Гревиля, и Тревор сел на свое обычное место, собираясь записать распоряжения Гревиля.

Глядя на светлую голову Тревора, Гревиль почувствовал сильное волнение. Он думал не о самом Треворе, а о том, что тот представлял собой для своего отца — друга Гревиля. Он был сыном, о котором нужно было заботиться, которого любили и который отвечал на эту любовь.

…Однажды, через два года после их свадьбы, Лайла пришла к нему и сообщила с отчаяньем о том, что, кажется, ждет ребенка. Ее пугали боли, опасность родов и риск испортить свою фигуру.

«И я любил ее», — сказал себе Гревиль.

Голос Тревора вернул его к действительности.

— Вы плохо выглядите, сэр, — сказал Тревор голосом, полным беспокойства. — Вы слишком много работаете. Поедемте завтра к нам за город. Отец поручил мне пригласить вас, но не настаивать, если вы откажетесь от его приглашения. Но я настаиваю, поедемте, сэр. Вы отдохнете немного. У нас будут только Сесили, Гай, мать и отец.

Внезапная светлая улыбка озарила лицо Гревиля.

— Мне хочется исполнить вашу просьбу, но я не могу. Что же касается ответа, который я должен дать…

Он быстро продиктовал несколько фраз. Работа была скоро закончена.

— Теперь отправляйтесь, — сказал Гревиль. — Где собираются сегодня вечером все ваши друзья?

— Кажется, в посольстве, — отвечал Тревор.

— Валери тоже будет там, — произнес Гревиль задумчиво и заметил, как лицо Тревора залилось пунцовой краской. Гревиль кивнул ему на прощанье и добавил:

— Веселитесь, мой друг.

Когда Тревор закрыл за собой дверь, Гревиль снял телефонную трубку и вызвал Скарделя, своего поверенного.

— Скардель, может быть, вы заедете ко мне еще сегодня?

Он учился со Скарделем в одной школе. Тот ответил ему дружеским тоном:

— Конечно. Я попрошу одного из моих мальчиков подвезти меня и буду у вас через десять минут.