Робин Доналд - Слезы в раю

Вдруг все погасло. Темнота накрыла их своим влажным плащом.

— Давайте-ка лучше вернемся в дом, а то Айлу станет беспокоиться, не случилось ли чего с нами.

Навстречу им выбежала одна из собак. Кэндис хотела погладить ее, но, услышав его резкий окрик: «Нельзя! Это караульная собака. Беги, Джо!», отдернула руку. Она видела, как собака скрылась в темноте.

Несмотря на всю свою власть, несмотря на все то великолепие, которое он мог купить на свои деньги, Сол был таким же пленником и был так же не свободен жить полной, счастливой жизнью, как и тот, кто таких денег не имел. Его тюрьма могла утопать в роскоши, в ней могло быть множество дорогих и забавных вещей, но все-таки тюрьма оставалась тюрьмой.

Вероятно, заметив ее волнение, он довольно холодно произнес:

— Всегда есть люди, которые не прочь поживиться за счет богатых.

— Или тех, кто имеет власть, — тихо сказала она, чувствуя на себе его взгляд.

— Вот их-то власть вы и не одобряете?

— Я… да, думаю, что это так и есть.

— Но ведь существует множество различных форм власти, — заметил он. — Например, власть родителей над детьми. Или власть любимого человека.

— Да, но такая власть всегда ограниченна. У родителей не так много детей, а любимым дают эту власть охотно и по собственной воле. Вы, например, имеете ее, потому что случайно родились…

— И немало сделал для этого.

— Что ж, пусть даже она досталась вам ценой огромных усилий. Я не хочу сказать, что вы злоупотребляете ею, но вы не можете не признать, что другие в вашем положении делают это.

— Я согласен с вами, хотя мне кажется, что многие людские беды идут не от бизнесменов, а от политиков. Тем не менее в большинстве своем социальные институты обладают системой проверок и механизмов балансирования, чтобы не допустить такого злоупотребления властью. Это относится и ко мне.

— И все же вы можете безнаказанно позволить себе все, — продолжала настаивать она. — Что может остановить вас в этом?

— Та самая система, о которой я только что говорил, — сухо сказал он. — Давайте представим себе такой случай. Допустим, я вас похитил и привез в свое любовное гнездышко, где сделал с вами все, что хотел. Неужели вы искренне считаете, что мне это пройдет безнаказанно?

Кэндис вдруг почувствовала себя так, словно попала в ловушку. Интонация его голоса изменилась, перейдя на мягкий, чувственный, успокаивающий тон, но в нем было столько скрытого сконцентрированного чувства, что ей стало не по себе.

— Сомневаюсь, чтобы хоть кто-нибудь в гостинице выразил свое неодобрение, — сказала она, стараясь изо всех сил выглядеть спокойной и говорить об этом в легкомысленном и беспечном тоне. — Даже если бы они и захотели во всем разобраться, у вас есть двоюродный брат, чья власть на этом острове сумеет вас защитить.

— А когда я наконец отпущу вас, до конца насытившись шелковистой прелестью вашего изумительного тела… вы, конечно, сразу же побежите в полицию?

— Конечно, — сказала она решительно, стараясь подавить в себе сладкое предчувствие, скрытое для нее в этих словах, нет, скорее, в тоне, каким они были сказаны, в его хриплом от волнения голосе, отзывающемся смутными ощущениями где-то в развилке ее тела.

Они подошли к темной террасе. Он остановился и повернулся к ней — темный силуэт в неожиданно наступившей тропической ночи, примитивная угроза, заставившая ее нервы вновь напрячься.

— Но мне почему-то кажется, что будет стоить большого труда убедить местную полицию в том, что вы… в том, что это было…

— Изнасилование? — произнес он с отвращением. — Мне кажется, вы недооцениваете их приверженность своему долгу. А если вы увидите, что они не очень-то торопятся отдавать меня в руки правосудия, как вы тогда поступите?

Она закусила губу, снова чувствуя в этих словах неясный, тревожащий подтекст.

— Тогда я не знаю, что остается делать. Наверное, уехать домой. — Голос ее зазвучал тверже и увереннее. — Женщинам всегда было трудно убедить других в том, что их изнасиловали.

— Да, вы правы, но умерьте на минуту ваш феминистский пыл. А почему бы не обратиться в газету?

Она замолчала, пытаясь разглядеть в темноте его лицо и удивляясь этому странному разговору.

— Нет, пожалуй, я…

— Почему?

Этот вопрос прозвучал как удар хлыста. Их диалог напоминал перекрестный допрос. Она с вызовом вздернула подбородок и спокойно сказала:

— Неужели хоть одна газета осмелится потерять ваше расположение?

Он засмеялся.

— А вы когда-нибудь слышали о свободе прессы? Всегда найдутся такие газеты, которые не прочь поместить что-нибудь жареное.

Она вспомнила заголовки некоторых бульварных изданий и содрогнулась.

— Нет, нет. Я буду чувствовать себя так, словно… выпачкалась в грязи. Если вы не возражаете, я бы не хотела больше говорить на эту тему. Я готова согласиться с вами, что смогла бы, на худой конец, доставить вам некоторые неприятности.

Сначала ей показалось, что он собирается продолжить разговор, но после минуты напряженного молчания он произнес:

— Всегда найдется способ отомстить, Кэндис.

Странно, но в его устах это прозвучало угрозой. Вновь охваченная тревогой, она вошла за ним в комнату, соединенную с террасой, щурясь от яркого света. Это была огромная комната в форме шестиугольника, пять стен которой выходили прямо в ночь. В ней не было окон, вместо них висели огромные тонкие шторы, собранные к потолку, чтобы дать свободный доступ воздуху. На полу, выложенном охристо-коричневой плиткой, не было ни ковров, ни циновок. Современная мебель, стулья с деревянными спинками, диваны, покрытые белыми ситцевыми чехлами. Пышная зелень растений в восхитительных горшках разной формы и величины создавала в ней необыкновенный уют. Напольная ваза, искусно покрытая глазурью, рисунок которой напоминал россыпь звезд цвета темного мерцающего индиго на синевато-сером фоне, перекликалась с синевой висящей на стене картины Гогена. Спокойные лица изображенных на ней полинезийских женщин были безмятежны и чувственны, а глаза — сквозь разделяющие их время и цивилизацию — устремлены в настоящее.

Здесь было несколько скульптур. Одни — ультрасовременные, другая, изображающая склоненную фигуру женщины, была вырезана из черного, похожего на эбонит дерева. Над всем этим великолепием парила восхитительная крыша, живописней которой, пожалуй, в комнате не было ничего.

Всем своим существом Кэндис ощущала, как напряженно пульсировало ее тело в ожидании чего-то нового, неизведанного, как быстро бежала по жилам кровь. В комнату ворвался легкий ветерок, принеся с собой отдаленный ритм барабанов, жалобный крик какой-то птицы, похожий на плач скрипки. Это была не птица тикау, но и ее песня, задевая тончайшие струны, проникала в самую душу.