Шарон Сэйл - Бриллиант

Заставив себя не думать больше об этом, Хенли принялся накрывать на стол. В конце-то концов какое ему дело, что происходит у его хозяина с этой женщиной… Ему решительно все равно. Поэтому он будет вести себя совершенно нейтрально, только если она сама не попросит его о большем! И только когда Хенли накладывал в тарелку Даймонд вторую порцию добавки, он переменил к лучшему свое мнение об этой женщине: не вызывало сомнений то, что ей нравится его стряпня.

Даймонд улыбнулась про себя, припомнив, как съела огромного цыпленка с изрядной порцией клецок и затем попросила Хенли о добавке. Она ела, разговаривала с толстяком поваром, и это избавляло ее от необходимости общаться с Джессом. Так что к концу ужина Даймонд и думать забыла о том, что он тоже сидит за столом.

Привалившись к колонне крыльца, Даймонд с улыбкой смотрела на расстилавшийся перед домом луг, на жеребенка, который скакал вдоль изгороди, забавно подпрыгивая. Кобылица, его мать, лениво щипала траву, однако глаз с жеребенка не спускала.

Даймонд потянулась, сошла с крыльца и пошла к загону для скота. Вечерний ветерок подул совсем недавно, однако в воздухе уже чувствовалась сменившая жару приятная прохлада. За деревьями, окружавшими дом, громко замычала корова. Откуда-то издали ей ответила другая. Прикрыв ладонью глаза, Даймонд принялась смотреть на спускавшееся к горизонту солнце.

Она думала о том, что у этих коров, даже вот у той вороны, есть свой дом. Как и у всего живого. Только она одна — бездомная скиталица.

Подойдя к загородке, Даймонд облокотилась на верхнюю планку, любуясь сочной зеленью травы, наблюдая за тем, как резвится жеребенок.

— Ведь и у тебя, малыш, есть мама, которая заботится о тебе?

Голос Даймонд далеко разносился в вечернем прохладном воздухе. Услышав человеческую речь, жеребенок прекратил резвиться и начал прислушиваться. Затем мотнул головой, заржал и, смешно выбрасывая тонкие ножки, поскакал к матери.

Джесс стоял в дверях, наблюдая за тем, как Даймонд направляется в сторону пастбища. Ветер развевал ее длинные волосы. Она наскоро собрала их и перебросила за спину, затем оперлась о перекладину забора.

Сойдя с крыльца, Джесс последовал за ней. Он сделал это инстинктивно. Если бы Джесс ждал подсказки от своих чувств, он наверняка бы сделал какую-нибудь очередную ошибку.

— Ну как, не сердишься на меня больше? — тихонько спросил он.

Даймонд от неожиданности вздрогнула. Сердце ее дважды отчаянно прыгнуло и только потом медленно стало возвращаться к своему обычному ритму. Вот проклятие! Она не слышала, как он приблизился.

— На что тут сердиться? — ответила она, не желая признавать, что все же некоторые его слова сильно ее задели.

Джесс положил руки девушке на плечи, развернул Даймонд к себе лицом.

— Я понимаю, что мои слова были тебе неприятны. Хотя я ничего плохого не имел в виду. Но как бы там ни было, мне и самому неприятно, Даймонд Хьюстон. И поэтому я хочу, чтобы ты сказала, что не сердишься на меня. Иначе я заснуть не смогу. А если встану завтра невыспавшийся, все ребята в студии будут уверены, что мы с тобой ночью занимались сама знаешь чем. Понимаешь, что я хочу сказать? — От его мягкого голоса и горячих рук, лежавших у нее на плечах, Даймонд испытывала те ощущения, которых так боялась. Она была не в силах произнести ни слова. — Ты, надеюсь, не, хочешь, чтобы я завтра пришел на студию с черными кругами под глазами?

Даймонд опустила голову и легонько стукнула Джесса в плечо.

— Ладно, ладно… Можешь не говорить, я догадываюсь, что твои музыканты думают обо мне, о том, что я живу у тебя в доме. Это все настолько очевидно. Даже такая дремучая провинциалка, как я, и то все понимает.

— Разве тебя занимает то, что они думают? — поинтересовался он. — Даже если мы с тобой оба знаем, что все это — неправда?

Даймонд пожала плечами.

— Пусть думают, что хотят. Что я могу с этим поделать? Главное — что я сама думаю о себе!

Джесс взял девушку за подбородок, приподняв ей голову, и посмотрел ей в глаза.

— Ну и что же ты сама о себе думаешь, славная девушка?

Слезы неожиданно выступили на глазах Даймонд. Она хотела уйти, но рука Джесса крепко ухватила ее за локоть. Даймонд со всхлипом спрятала лицо в ладонях.

— Господи, дорогая моя… Что я такого сказал?! Я вовсе не хотел тебя расстроить. — От ее тихого плача Джессу стало нехорошо.

— Ты тут ни при чем, — ответила она, отчаянно пытаясь успокоиться, взять себя в руки. Но слезы снова хлынули из глаз. — Просто ты назвал меня славной девушкой. Так ко мне обращался Джонни, когда хотел подтрунить надо мной. Меня никто другой так… ни разу… Не думала, что так расстроюсь. И вот…

Джесс прижался подбородком к ее лбу и устремил невидящий взгляд в сторону луга. Происходило что-то, чего он никак не предполагал. Его ощущения не имели никакого отношения к чувственным желаниям. Он часто видел, как плачут женщины. Иногда они плакали от злости. Иногда жалея его. Но при мысли о том, что эта женщина расстроена, а он ничего не может сделать, чтобы утешить ее, Джесс пришел в ярость. Он и сам толком не понимал, почему для него так важно, чтобы она чувствовала себя счастливой. Однако Джесс подозревал, что если он задаст себе этот вопрос, то скорее всего будет не готов к ответу.

— Ну вот, — сказал он и вздохнул, — я ведь пришел, чтобы попросить прощения за одну неловкость, а теперь к ней прибавилась еще одна.

— Да ну тебя, — мягко произнесла Даймонд, — забудь ты про свои объяснения. Просто обними меня покрепче. Я так устала притворяться.

Джесс не заставил себя долго упрашивать: он с нежностью обнял девушку и прижал ее к себе. Он еще подумал в то мгновение, что это лишь самое начало их отношений. А когда ночь опустится на землю, они уйдут в дом, и он забудет все свои глупые страхи.

Джесс проводил Даймонд до крыльца и там еще раз крепко обнял ее.

— Уже поздно, дорогая, — сказал он, нежно целуя ее в щеку.

Забравшись через несколько минут к себе в постель, Даймонд все еще чувствовала прикосновение его губ, его тела, когда они обнялись перед тем, как расстаться. Она перевернулась на живот и впервые в жизни пожалела о том, что у нее нет ночной рубашки. Ее обнаженная кожа, казалось, пылала, и слезы, которые Даймонд изо всех сил сдерживала в присутствии Джесса, хлынули на подушку. Только на этот раз она плакала не о Джонни. Она плакала о себе самой.

Когда Джесс на следующее утро вошел в студию вместе с Даймонд, «Мадди роуд» были уже в сборе. Томми с недовольным видом взглянул на вошедших. Остальные свистели и отпускали шутливые замечания.

Мак Мартин ухмыльнулся: надо же, одна и та же женщина рядом с боссом уже второй день. Он не мог припомнить ничего подобного. Одно из двух: или она оказалась очень уж хороша в постели, или Джесс и вправду считает, что у нее великолепный голос. Может, она действительно умеет петь.