Алиса Ферней - Речи любовные

— В любом случае это вам очень к лицу. Вы вся сияете. Я обожаю беременных. — Поскольку она молча улыбалась, он продолжил: — Чему вы улыбаетесь? Не верите? Знаете, для мужчины ношение ребенка — это нечто завораживающее. Никогда женщины не кажутся нам более далекими, непонятными и загадочными, чем тогда, когда они вынашивают ребенка.

«Модное мнение», — подумала Полина, найдя его довольно расхожим, и от этого ее уверенность в себе возросла. Она фыркнула, продолжая улыбаться:

— Это отвлеченный способ смотреть на вещи, но вы не понимаете, о чем говорите.

— Это верно, — согласился он. И с некоторой опаской в голосе поинтересовался: — А вам не нравится быть беременной?

— Терпеть не могу, устала, все время тянет спать отяжелела, подурнела…

— Но вы ослепительны! — промолвил он, пытаясь ее рассмешить.

И ему это удалось.

— Лично я ни о чем не догадался. Какое еще доказательство вам требуется? — убеждал он ее, а сам думал «Она так молода!»

Он снова замер и не сводил с нее восторженных глаз Она же размышляла о том, как терпелив с ней этот пресыщенный, избалованный женским вниманием мужчина. Их — мужчину и женщину — сближало и разделяло одно и то же: он не мог догадаться, каков ход ее мыслей и чего она ждет от него. Различие полов нарушало гармонию: желание любить себя и способность понять себя не имели, в сущности, ничего общего. «Он смеется надо мной», — снова мелькнуло у нее. А ему в эту минуту хотелось сжать ее в объятиях и баюкать, как малышку. Ну как иначе, чем проклятием, назвать то, что все в них — и искренность, и доверие — было под спудом, заключено в плоть, как в темницу, и не имело выхода?

Какое-то время она обескураженно молчала. Чувствуя: что-то не так, он тоже замолчал, продолжая удивляться непорочности, нетронутости ее лица, ее юности. Будь он чуть постарше, она годилась бы ему в дочери. К его чувствам примешивалась отеческая нежность. Она же прислушивалась к гудению крови, делающей свое разрушительное дело. «Этим невозможно насытиться», — думала она, полная надежд и благоговения. Что бросало ее в объятия этого мужчины? Магия Любовный напиток? Если она и смеялась так много, то в предощущении пьянящего будущего, одержимая неизбежностью соединения их тел. Ее влечение к нему вобрало в себя весь мир. Она была влюблена. Ошибиться было невозможно. Что дальше? Как решиться избежать удовольствий, не отведать их оттого лишь, что они уже отведаны тобой? Она вертела нож в правой руке: это был один из тех ресторанных приборов, на посеребренной рукоятке которого выгравирована цифра. Жиль Андре намазывал маслом кусочек хлеба. Молчание затянулось. Она опять вспомнила о муже. «Обманываю ли я его уже?» Воспоминание было полно отравы. И все же она должна была признаться себе, что обманывала, поскольку скрывала происходящее сейчас. Но угрызений совести не испытывала. Ей никак не удавалось убедить себя, что должно и нужно разминуться со страстью. Страсть — это жизнь: ее нужно прожить. Ведь все на земле конечно. И смерть подступит быстрее, чем кажется. Кто оценит то, что ты превозмог себя и стал выше зова плоти? Всему придет конец, и тайны почиют вместе с их носителями в могилах. Страдания изгладятся из памяти. И какими смешными покажутся их жизни и глупыми страхи! Верность в супружестве, кто же спорит, предпочтительнее. Но можно ли сказать «нет» новой любви? Если ты живой — нельзя. Значит, следовало втайне присовокупить одно к другому. Это казалось ясным как божий день. В длинном перечне грехов и заблуждений, там, где речь идет о супружеской измене, любовная тайна обретает двойную красоту, красоту непризнания в содеянном и красоту заклейменного чувства. Требуется только одно: чтобы это была настоящая любовь. А не возня в постели. В этой фразе и заключена суть непорочности: любовь, а не возня в постели. Но как убедиться в чувствах мужчины?! Как с самого начала распознать, подписываешься ли ты под клятвой или под ничтожной писулькой?

Как легко болтать в самом начале! Ее томили нежные слова. Она то облокачивалась о спинку стула, когда слушала его, то почти ложилась грудью на столик, когда говорила сама. Она была прикована к происходящему между ними, упивалась тем, как он ею любуется, была с ним во всем заодно, и даже в большей степени, чем ему казалось. Слова, вылетавшие из ее хорошенького ротика, были окутаны облаком.

При натиске со стороны альковного голоса ее ноги становились ватными, немели, какая-то сладкая истома струилась по ним снизу вверх — по икрам, бедрам, такая круглая и щекочущая, и от нее светилось и расплывалось в улыбке лицо. Она уже не избегала его взглядов и ждала: как он поведет себя дальше? Она желала быть соблазненной и постоянно превозносимой. На меньшее она не была согласна. «Я знаю слова, которые вы мне скажете. Говорите, и я буду наверху блаженства. Я жду не дождусь слова или жеста, я вся превратилась в ожидание, молчу о своем смущении, глушу его улыбкой, я постаралась, чтобы вы догадались о вихрях, бушующих в моем сердце, но не испугались. Огонь жжет грудь, но я покойна, так покойна, что вся дрожу. Не бойся, ведь я тебе улыбаюсь, ты мне жутко нравишься, и, будь я уверена, что из меня не забьет фонтан благоговения, я бы без стыда предалась слезам и воплям. Так я и поступлю, когда мы пройдем весь путь до конца». Вот что с ней творилось: лихорадочное, молчаливое, в обрамлении улыбки ожидание и греза, скроенная из нежнейшего шелка. Разве она солгала не для того, чтобы прожить эту грезу?

8

Так случилось: из-за женитьбы Максуде Мартрё пришлось отказаться от любимого дела. Но тогда по молодости лет он не знал, как это отзовется впоследствии. Он не сразу постиг разрушительную силу этого факта. У него была семья, но не было лица: оно все вышло с печалью, в которой он себе не признавался. Его жена, выбравшая его, женившая на себе и определившая на службу, была последним человеком на свете, который желал бы это заметить.

Солнце как раз скрывалось за соседним домом. Макс пришел с работы, его жена Ева принимала в" анну.

— Можешь поставить кастрюлю с водой на огонь?! — крикнула она ему, услышав, как хлопнула входная дверь. — Я в ванной!

Он избавился от толстого портфеля и летней куртки и пошел в кухню. Из детской доносились голоса.

— Вода закипела, — чуть погодя доложил он жене. Ева Мартрё, прикрыв глаза, нежилась в ванной.

— Брось рис.

Он уловил в ее голосе раздражение: мол, ничего не способен сделать самостоятельно, в этом доме нельзя ни секунды побыть в покое, всем им без конца что-то нужно Она — их раба. Макс знал, о чем она думает. «Бедная Ева!» — пожалел он ее и тут же задался вопросом: а как же остальные женщины, что воспитывают и растят детей?