Наталья Нестерова - Испекли мы каравай (сборник)

Ознакомительный фрагмент

Дело, заведенное на Филиппа, лопнуло как мыльный пузырь, а озеровское, напротив, шло полным ходом. Появились свидетели его прежних преступлений. В свое время они, запуганные и забитые, свои заявления забрали, но теперь требовали возобновления следствия.

Ни у кого из тех, кто был посвящен в план Арины и его блестящую реализацию, не возникло сомнения в этичности случившегося — допустимости обмана, сокрытия преступления. Пока правоохранители сами не выкажут безупречного следования закону и не продемонстрируют настоящей охраны граждан, самосуд останется геройством и подвигом.

Открытие пекарни прошло на ура и надолго не затянулось — к двум часам дня весь ассортимент был сметен с прилавка. И в последующем пекарня часто закрывалась раньше времени, иногда к вечеру оставались пирожки и ватрушки. Тот, кто хотел свежего хлеба, должен был прийти с утра. Это правило Филипп и Арина подсмотрели в Италии, где нет больших промышленных хлебокомбинатов, а продукция маленьких пекарен должна уйти обязательно сегодня. Вчерашний хлеб итальянцам не нужен, да и стыдно его продавать пекарям. Чем мы хуже итальянцев? Поэтому, рассуждали Арина и Филипп, лучше меньше да свежее, чтобы не влететь в лишние траты и не потерять марку. Без хлеба люди не останутся — его, заводской, всегда можно купить в магазине. В отличие от Италии, где, бывает, после полудня ни чиабатты, ни фокаччи с огнем не найти.

Пекарне «Галина» уже три года. Народ ее переименовал и называет «Арина» — такой местный топонимический казус. Часто бывает — зайдет человек в пекарню, спрашивает: «Мне рекомендовали “Арину”, а вы “Галина”, куда идти?» «Никуда, вы на месте», — ему отвечают.

Маленькая Галина, дочь Филиппа и Арины, уже шустро бегает и смешно лопочет. Домашнее прозвище Галинки — Буйка. С пеленок всем лакомствам она предпочитала мамины булки. Стоя в кроватке, требовала: «Дай буйку!» Бабушки и дедушки Буйки живы-здоровы. Как водится, любят покритиковать детей, но если случаются у Филиппа и Арины проблемы, рьяно спешат оказать помощь, часто излишнюю и бестолковую. Старикам скучно, когда у молодых нет проблем.

Бизнес Арины и Филиппа относительно успешен, но больших капиталов не накопили, собственной квартиры до сих пор нет. Правда, Арина и не хочет жить в панельном муравейнике, мечтает о собственном доме. У Воронина, конечно, старый прабабушкин участок не выкупить, но можно через несколько лет начать вить свое гнездо в красивом месте.

Даша работает в городской газете. Начав со статей о премудростях пекарского мастерства, якобы Ариной написанных, Даша увлеклась журналистикой, у нее оказалось бойкое перо и нетривиальный взгляд на проблемы. Избавившись от безответной любви к Леве, Даша не менее безответно влюбилась в женатого коллегу по газете. Даше, очевидно, на роду было написано у непокоряемых вершин слезы лить.

Лева подался за границу. Путешествовал по Европе. Где-то подрабатывал, чуть ли не маляром, копил валюту, перебирался из страны в страну. Слал на родину письма, точнее, рассылку — одно и то же послание многим друзьям-приятелям. Филиппу с Ариной в том числе.

Сергей быстро забыл Настю, Антон оказался однолюбом. Перебрался в Москву и упорно исполнял роль Настиного рыцаря, не смущаясь тем, что их социальный статус весьма разнился. Настя набирала вес в профессиональных кругах, становилась модным архитектором-дизайнером, Антон по-прежнему трудился электриком, хоть и на Настиных объектах.

— Вода камень точит, — говорил Филипп.

— Как же! — сокрушалась Арина. — За тысячу лет из щебня гальку делает. У них столько времени нет.

Серега — бесшабашный, любящий риск — набрал кредитов, скупил половину строительного рынка и по всем статьям должен был прогореть, но почему-то не прогорал в самый жесточайший экономический кризис. По мнению Филиппа и Арины, он был везунчиком, баловнем судьбы. И все-таки следовало держать в голове, что не сегодня-завтра Серегу придется выручать финансово, отдать за его долги свое накопленное. Арина и Филипп были к этому готовы.

Они редко переписываются и перезваниваются, давно не виделись. Последний раз — на крестинах Галинки. Их разнесло в стороны — в новое общение, другие заботы, увлечения, к новым приятелям. Однако чувство сопричастности к судьбе друг друга, возникшее тысячу лет назад, когда придумывали и обустраивали пекарню, осталось. Наверное, навсегда. На то и дружба.

ТАТЬЯНИН ДОМ

Роман

Глава 1

Борис Кротов обещал сестре, что навестит ее в субботу. Люба с мужем, художником Васей, зимовала в глухой владимирской деревушке. После лечения у нарколога Вася скрывался от дружков-алкоголиков и ждал прихода творческого вдохновения. Вдохновение запаздывало, а деньги кончались. Люба сообщила по телефону, что у них осталось полмешка картошки, три хвостика моркови и один кочан капусты. Она не просила помощи у брата, но ее «представляешь?» говорили сами за себя. Представляешь, у нас кончаются дрова? Представляешь, я соседке продала свою дубленку? Представляешь, я уже две недели не видела кружочка колбаски?

Как все деликатные люди, сестричка умела создавать проблемы. Всполошила маму. В разговоре с ней загробным голосом твердила: «У нас все замечательно. Мы хорошо питаемся. Мы, наверное, станем вегетарианцами». Василий — вегетарианец! Да он скорее с желудком расстанется, чем от мяса откажется. Мама решила, что дочь и зять на пороге голодной смерти.

Борису пришлось расстаться с мечтами о беззаботном отдыхе: выспаться, поваляться на диване с детективом, погулять с дочерью в Измайлове, посмотреть за ужином фильм из видеопроката. Вместо этого — рынок, магазины, зимняя дорога. Крупные хлопья снега падают, словно дырявую перину кто-то наверху трясет.

Он ехал по Ярославскому шоссе и мысленно отчитывал сестру: «Ты могла позвонить неделю назад, когда стояла хорошая погода? Ты могла наведаться в Москву, взять у меня деньги, закупить продукты, и я бы отвез тебя в деревню? Нет! Тебе нужно заставить брата таскаться по рынкам и потом ехать неизвестно куда в сплошном снегопаде!»

Вряд ли он бросит ей эти упреки в лицо. Люба расстроится до слез и в следующий раз позовет на помощь только стоя одной ногой в могиле. Однажды подобное уже было. Почти двадцать лет назад, когда он после армии поступал в университет. Сколько ей было — десять, двенадцать? Последний экзамен, напряжение страшное, мама поехала с ним, ждала в толпе очумевших родителей. Вернулись домой, а Любаша белее мела, и глаза закатываются. Оказалось, что у нее уже сутки приступ аппендицита, а она терпела, боялась братику помешать. В больнице еле откачали, три часа операция длилась, на тощем животе шрам остался как от харакири.