Измена. Игра в чувства (СИ) - Эдельвейс Анна

— Машенька, ты будешь пить чай, или побежишь проведаешь котят?

— Чай не буду, — Машка замотала головой. Мы с папой столько чая выпили, целую бочку! А ещё мы ели вафли в кафе, ну, такие, где сверху кладут мороженое, всякие ягоды. А ещё папина тётя принесла шоколадный сироп и сверху полила мою вафлю.

Маша говорила что то ещё, а у меня рыбной костью застряло её выражение” папина тётя”…

— Машенька, а что за тётя, красивая? — я спрашивала, а сама не отводила глаз от лица мужа.

— Маша, беги к котятам, — поспешно просипел муж внезапно севшим голосом.

Дочурка не обратила внимания на его предложение, продолжала мне рассказывать про “тётю”:

— Да, мам. Тетя красивая. У неё белые волосы, она смеялась, её зовут тётя Лиля.

Она сидела с нами, я рассказывала ей про котиков.

— Маша, хватит болтать, — Василевский внезапно охрип, — Беги, играй с котятами.

Маша замолкла ровно на секунду, примирительно погладила меня по руке:

— Я с чужой тётей разговаривала, потому, что рядом был папа и он мне разрешил.

Я не отрываясь молча смотрела в глаза мужу. Воздух вокруг стал плотным, завис киселём.

На губах, в горле появилась горечь, губы снова кривились, пытаясь не сдержать стон. Нет, не может быть, что всё снова происходит между нами. До моего сознания медленно доползало: мой муж снова встречался со своей худоберчевой заразой. Он побледнел, плотно сжал губы, я видела, как у него дрогнули ноздри. Я уже точно знала ответ, но всё же спросила:

— Это она?

Глава 18

— Там была та самая тётя, которую я однажды видела?

Мой вопрос мужу завис в воздухе.

У меня так резало глаза, будто битого стекла насыпало.

Всматривалась в лицо мужа. Он пару часов назад пялился на мою грудь заляпанную вишней и признавался в любви, а я снова уши развесила! Вот же дура наивная. Диву давалась, да мой мужчина отъявленный лгун, артист. Я ведь только что собиралась обсудить наше с Машей возвращение домой в попытке помириться и поверить мужу на слово.

Сердце отчаянно еле слышно, тяжело перекатывало свои размеренные бум-бум в груди, намытывало, стягивало в тугой клубок воспалённые нервы. Я медленно, как в затянутом кино зажмурилась, с хрипом проталкивая внутрь себя воздух: вдохнуть не получалось. Губы дрогнули, на удивление, голос у меня звучал уверенно, чётко:

— Так невмоготу было полюбоваться своей Лилей, что не выдержал, привёл на прогулку с дочкой?

Иван покрутил головой, потёр шею. Чувствовала, как Иван напрягся, вздыбил свой жёсткий подбородок, как дёрнулся его кадык над воротником:

— Понятия не имею откуда она появилась.

— Хватит, Василевский, я столько раз пыталась снова и снова поверить тебе, и вот опять…

— Ну, вот что, Элеонора. Хватит! Ты достала меня своими подозрениями. Как мы могли столько лет прожить вместе и не научиться доверять мне. Я говорю тебе: меня с этой женщиной ничего не связывает. А ты тут целую драму развезла!

— Сам понимаешь, что сказал?

Я пыталась не плакать, а слёзы текли сами, попадали в нос, в рот. Я задыхалась беззвучными рыданиями. Иван наседал:

— Да, Элеонора, но она появилась там случайно. Я сам не знаю, как она там оказалась.

— О, в городе, где крутится одновременно более 20 миллионов жителей, нечаянно встретиться с ш*… в смысле, с шаболдой, разбившей твою семью это же обычное дело.

— Элеонора, я…

— Мало того, ты ещё привёл туда нашу дочь, Василевский,

— Элеонора…

— Я завтра же отправлюсь в суд и потребую, чтоб на тебя выписали охранный ордер. Чтоб ты близко не подходил к нашему ребёнку! Нет, я лучше подам на лишение тебя отцовских прав. Да, это будет правильно!

— Дай мне сказать!

— Лучше бы ты сдох, Василевский. Играть моими чувствами… Я ведь сегодня первый раз почувствовала, что может быть ты говорил правду, когда рассказывал, что это не то, что я подумала.

— Элеонора…

— Никогда больше не приходи сюда, Василевский. Я тебе не мишленовская звезда, чтоб украшать твою ширинку. Кстати, её ты уже потерял навсегда. В смысле — звезду.

— Да послушай ты меня! — Василевский стукнул рукой по столу — Дай мне хоть слово вставить.

Мне было плевать на его стуки, хлопки и слова, которые он пытался вставить:

— Как странно, Иван, да? Та же тётя и тоже на десерт к твоему столу. Тебе не кажется это странным, муж?

— Нет, нисколько. Случаются в жизни совпадения, что тут такого.

Я держала руки у висков, сжимала голову, не понимая как и что делать дальше. Я же только что собиралась поверить мужу. Подняла на него глаза, буквально впилась в него глазами, прошипела:

— Ты больше не получишь Машу.

— Это с хрена ли?! Я люблю свою дочь.

— И я люблю. Я мать и не позволю присутствовать ребёнку с твоими распутными женщинами.

— Ты всё не так поняла. Элеонора, это какое то роковое наслоение. Всё не так.

— Что? Опять? Что же я такая непонятливая то, Василевский? Ничего, развод не за горами, найдёшь потом понятливую.

Уже хотела идти в дом, сказать тётушке чтобы гнала его, но тут нам пороге появилась Маша. Она стояла на новом крылечке вытянув шейку и смотрела на наш начинающийся скандал:

— Папа, папочка! — она со всех ног бежала к отцу, он поймал её на руки, вжался лицом в волосы, кружил её, обнимал.

Дочка держала его лицо ручонками, заглядывала в глаза, скороговоркой шептала, уговаривала:

— Папочка, ты же больше не уедешь, мы сегодня так весело гуляли

— Машенька, ещё немного поживёте у тёти Тани и поедем домой.

Я отошла от них, стояла возле крыльца, опиралась спиной на стену дома. У меня слёзы солёными ручьями разъедали щёки. Что же с нами сделал этот гад! Ненавижу его. Моя дочка так любит его, он ведь и вправду как отец просто золотой. Только где гарантия, что когда он сойдётся со своей Лилей, у него появится другой ребёнок, он не плюнет на меня и на Машу.

Моя девочка будет подрастать, начнёт понимать что происходит. Как же ей будет горько потом, когда она на своей шкурке поймёт, что не нужна папе с появлением другого ребёнка. Нет, я не дам дочке пройти через эту боль. Пусть лучше сейчас забудет про этого лжеца. Ей так легче будет. Переплачет, забудет и всё. Надо только, чтоб этот гад не приезжал сюда. Как ему это втолковать, он же будет всё равно приператься.

Маша крепко держала его за шею, а Василевский и рад был. Ходил с дочкой на руках по саду, доставал ей с верхних веток поспевшие яблоки. Я молча смотрела за этим спектаклем. Меня подбешивало: Иван убеждённо рассказывал Маше как они будут ходить на все спектакли с сентября, как только театр возобновит свои спектакли после летних каникул, Маша растопырив ушки слушала.

Я подошла, сцепив зубы молча встала перед ними, сложив руки на груди.

Маша тревожно посмотрела на меня, в её глазёнках блеснули злые слёзы.

Она теснее прижалась к отцу:

— Папа, ты же не уедешь?

— Машенька, уеду, а завтра приеду снова.

— Ты правда приедешь?

— Конечно. А как же. Я ведь тебя люблю.

— Даже если мама тебе не разрешит?

— Я буду непослушником и всё равно приеду. Беги, играй.

Иван поцеловал дочурку, та нехотя слезла с его рук, обиженно посмотрела на меня, пошла в дом.

Муж повернулся ко мне, а я как с цепи сорвалась. Оглянувшись на Машу, не слышит ли, зашипела мужу в лицо:

— Да ты задолбал меня, Василевский! Ставишь меня на амбразуру. Таким хорошим волшебником перед Машей хвостом крутишь. Доченька, люблю тебя. Приеду, будем вместе, — меня уже душили слёзы: — На что надеешься? Сойдёшься со своей ведьмой и будешь дальше мотать душу дочке своими наездами? Ни одна баба не потерпит в молодой семье чужого ребёнка от бывшей. Если и стерпит, то будет тихо ненавидеть, глядя в спину малышу.

— Ну, во первых Машу я люблю больше жизни….

Договорить ему я не дала:

— Любить надо было, когда ногу задирал на другую бабу и гнать ее, когда эта шмара без моего разрешения подошла к моему ребёнку!