Уильям Голдмен - Дело в том, что...

– По-моему, у меня начинается период. – Она сняла с себя его руки, прошла и легла в постель. Он остался стоять, чувствуя, как в нем поднимается волна яростного сарказма. Потом начал водить руками в воздухе, целовать пустоту, приговаривая:

– О, Лайла, Лайла, боже, как хорошо держать тебя так.

Лайла молчала.

Не опуская рук, он принялся голый вальсировать по темной комнате.

– Ты, как перышко, моя радость, – шептал он и кружился, не останавливаясь.

– Ты можешь сломать себе шею, – предупредила Лайла.

– Обессмерть меня своей печатью-поцелуем, – прошептал он, кланяясь и звучно целуя воздух.

– Если ты разобьешься, не приходи за сочувствием.

Он продолжал танцевать.

– Эймос, уже поздно.

– Ты права, – он остановился, – и завтра у нас трудный день.

– А что на завтра?

Он залез в кровать:

– Соревнование. – Эймос лежал тихо, глядя в потолок и стараясь не касаться жены, придерживаясь своей половины постели.

– Не собираюсь спрашивать, что за соревнование. Спокойной ночи, Эймос.

– Финал Интернационального чемпионата по накалу страстей. Ты одна из кандидатов.

– Я сказала спокойной ночи, Эймос.

– Иногда мне кажется, что у тебя гемофилия, Лайла.

– Пошел к черту.

– Я серьезно. Ты единственная женщина на всем Северном побережье Америки, у которой цикл длится двадцать восемь дней в месяц. Кровотечение в течение двадцати трех дней и пять выходных.

– Ты просто бестактный…

– Но это правда. Я ведь что имею в виду – или у тебя менструация начинается, или тебе кажется, что начинается, или она кончается, или ты…

– Заткни свой поганый рот.

– Я только проявляю сочувствие мужа, Лайла. Как ты думаешь, произведет впечатление такой заголовок в газетах: «Жена композитора истекла кровью»?

– Дьявол бы тебя побрал.

– Я также считаю, что и фестиваль фонтанов тоже твой праздник.

– Я не хочу спать с тобой в одной комнате!

– И я тоже, детка. – Он быстро вылез из постели, схватил одежду, рывками оделся и вышел. Внизу в баре попросил завернуть с собой бутылку шотландского виски и со свертком под мышкой вернулся в номер. Зашел в спальню, чтобы взять свои беззвучные клавишные.

Лайла, к его удивлению, плакала, он услышал ее тихие рыдания и удивился, но не успел решить, как к этому относиться, потому что оказался на террасе, выходившей на Кэдоган-Плэйс. В лунном свете перед ним блестели клавиши. Он уселся поудобнее и сделал большой глоток виски. Это было превосходное виски – самое лучшее, и легко пилось, но его желудок не привык к крепкому. Когда его горло перестало драть, он сделал еще глоток. И еще.

И начал играть.

Нажимая на клавиши сильными пальцами, останавливался только за тем, чтобы еще хлебнуть виски. Кэдоган-Плэйс выглядела так красиво в лунном свете. Один, отделенный от спальни закрытой дверью, он играл и размышлял, почему был так жесток с Лайлой и какой бы она испытала шок, прочитав его мысли о разводе, о том, что он серьезно задумал оставить ее, и вдруг, когда ему удалось особенно прекрасное арпеджио, Эймоса поразила вся тривиальность, незначительность их отношений. К тому времени бутылка наполовину опустела, и он представлял себя Бетховеном, играющим музыку, которую никто не слышит кроме него, и если ты подобен Бетховену, то ничто на свете не должно иметь значения, ведь он артист, так сказал доктор Маркс. Он продолжал в упоении играть, иногда прикладываясь к бутылке, и ничто на свете его больше не волновало – Эймоса Ван Бетховена, ни луна, ни светлеющее небо, ни короткий душ, ни утреннее солнце.

Записка Лайлы никак не поддавалась прочтению. Хотя ее почерк оставался таким, как всегда, – крупные и ровные буквы. Глаза Эймоса отказывались читать. Он побрел в ванную и там подставил голову под душ. Так сильно он не напивался с той ночи, когда было первое представление «Фрэнси», но тогда ему просто стало весело. Он закрыл кран и пошел обратно. Теперь слова с трудом сфокусировались.

«Эймос, от тебя разит как из бочки. Постараюсь держать Джессику подальше от тебя так долго, как смогу. Мы ушли в Баттерси-парк, будем там по крайней мере до ленча. Постарайся выглядеть прилично к нашему возвращению.

Л.».

Эймос вспыхнул. Мерзавка. Самая настоящая стерва. Она ненавидела аттракционы, наша старушка Лайла, но сейчас отправилась в Баттерси-парк лишь за тем, чтобы привлечь ребенка на свою сторону. Ведь именно Эймос должен был повести дочь в Баттерси-парк. Он обещал, рассказывал, клялся, и теперь у него украли возможность сделать дочери подарок.

Обессиленный вспышкой ярости, опустился на стул, надеясь, что рассеется пелена перед глазами. Наконец с трудом по стенке добрался до ванной, открыл душ на полную мощь и уселся в ванне, подставив голову под струи воды. Нащупал затычку и стал закрывать сток, но затычка не слушалась и, основательно повозившись, сообразил, что она просто не подходит по размеру. Лайла, вероятно, сменила ее перед уходом, чтобы окончательно свести его с ума.

Наконец справился и долго сидел неподвижно, вода каскадами падала с головы на плечи, ванна постепенно наполнялась. Когда наполнилась, он лег, вода при этом выплеснулась через край на плитку пола. Но при всем желании он не смог бы оставаться долго в воде – он всегда панически боялся утонуть. Встал, вытерся, увидел на часах время – почти двенадцать, быстро оделся и написал свою записку.

«Ушел по магазинам».

Вышел из отеля и на метро поехал в собор Святого Павла.

Внутри собора опять поразила прохлада. Он спросил женщину, продававшую у входа сувениры, где находится отдел находок или что-то в этом роде. Она направила его вдоль южного прохода к двери с надписью «Служебная». Эймос постучал, не дождавшись ответа, постучал сильнее. Проходивший мимо священник спросил:

– Могу чем-нибудь помочь вам, сэр?

– Мне нужно бюро находок. Мне сказали, здесь такое есть.

– Все верно, сэр. Но сейчас там никого нет, все ушли на ленч.

– Когда они вернутся?

– Думаю, не позже половины второго.

Эймос взглянул на часы:

– Благодарю. Большое спасибо.

Священник кивнул и отошел. Эймос задумался. Каким образом провести пятьдесят пять минут, чтобы не свихнуться? Решил перекусить, в желудке ощущалась пустота, и направился к выходу, но по пути опять увидел картину с надписью, поразившей его вчера.

Он взял стул, уселся напротив, раздумывая, что бы она могла означать. Впрочем, быстро устал от умственного напряжения, в голове все еще было туманно, слегка подташнивало. Просто сидел и смотрел на картину, где была изображена фигура, похожая на Иисуса.

В час двадцать девять он снова подошел к двери. На этот раз на его стук выглянул служитель: