Лорен Оливер - Delirium/Делириум

Ознакомительный фрагмент

— Совершенно верно.

Снова у меня подозрение, что в глазах Алекса мелькает какая-то искорка, хотя всё остальное лицо каменно-спокойно. Я ему не верю! Почему он врёт, что не был вчера в лабораториях? Может, потому, что это запрещено, как он утверждает? А может, потому, что он стоял и хохотал вместо того, чтобы прийти на помощь?

И кто его знает, может, он и в самом деле не узнаёт меня. Ведь мы смотрели друг другу в глаза всего каких-нибудь несколько секунд, и моё лицо для него было всего лишь расплывчатым пятном — что-то такое неопределённое, незапоминающееся, увидел — и позабыл. Не страшное, нет, просто невзрачное, каких тысячи на улицах Портленда.

А вот его невзрачным ну никак не назовёшь.

Для меня это полное сумасшествие — стоять вот так и запросто разговаривать с незнакомым парнем, пусть даже и Исцелённым. И хотя голова идёт кругом, зрение моё обостряется до предела, как бритва, и я различаю малейшие детали. Вижу завиток волос, обрамляющий треугольный шрамик; замечаю большие смуглые руки, белизну зубов и совершенную симметрию черт лица. Его потёртые джинсы стянуты ремнём низко на бёдрах, а шнурки на кроссовках какого-то непонятного сине-лилового цвета — будто он покрасил их школьными чернилами.

Интересно, сколько ему лет? На вид — столько же, сколько и мне, но, наверно, он всё же чуть старше — лет девятнадцати. Ни с того ни с сего у меня мелькает мысль — а у него есть пара? Само собой, есть, как же не быть?

Я исподтишка рассматриваю его, а он вдруг поворачивается и застаёт меня с поличным. Быстро опускаю глаза, испугавшись — конечно, совершенно по-дурацки — что он, чего доброго, прочёл мои мысли.

— Я бы не прочь прогуляться, посмотреть, что тут к чему... — делает Ханна очень прозрачный намёк. Алекс на мгновение отвлекается от нас, поэтому я щипаю её, и она с виноватым видом съёживается. Слава богу, что она не начинает приставать к нему с расспросами насчёт вчерашних событий, тем самым обеспечив нам обеим место на нарах или серию дотошных допросов.

Алекс высоко подбрасывает свою бутылку и ловит её той же рукой.

— Да там особенно не на что смотреть, уж поверьте мне. Разве что вы обожаете любоваться промышленными отходами. Их тут навалом. — Он мотает головой в сторону мусорных контейнеров. Ханна морщит носик. — Хотя стоп! Здесь лучший в Портленде вид на залив. Так что, мы отхватили себе и этот кусок.

— Да ну?! — Ханна мгновенно забывает, что собиралась удариться в детективное расследование.

Алекс кивает, снова подбрасывает и ловит свою бутылку. Пока та описывает дугу в воздухе, солнце отсвечивает в воде, словно в драгоценном камне.

— Вот это я могу вам показать, — говорит он. — Пошли.

Я бы с величайшим удовольствием убралась отсюда подобру-поздорову, но Ханна кивает: «Пошли!» — и я волей-неволей тащусь за ней, втихомолку проклиная её любопытство и зацикленность на всём, что касается Изгоев. Вот не сойти мне с этого места, если я ещё когда-нибудь позволю ей выбирать маршрут! Они с Алексом идут впереди, и до меня доносятся обрывки их разговора: слышу, как он рассказывает, что ходит на лекции в колледж, но не разбираю, что он там изучает; Ханна сообщает, что мы заканчиваем школу. Он говорит ей, что ему исполнилось девятнадцать, она — что через пару-тройку месяцев нам обеим будет восемнадцать. К счастью, никто из них не заговаривает о вчерашней провальной Аттестации.

Служебная дорога соединяется с другой, поменьше — та бежит параллельно Фор-стрит и круто поднимается к Восточному Променаду. Складские ангары расположены здесь длинными рядами, их металл накалился под высоким послеполуденным солнцем. Я умираю от жажды, но когда Алекс оборачивается и предлагает мне отхлебнуть из своей бутылки, я отказываюсь — слишком быстро, слишком громко. Просто мысль о том, чтобы коснуться губами того места, которого касались его губы, повергает меня в ужас.

Когда мы, слегка запыхавшись, всходим на вершину холма, залив разворачивается справа от нас, словно гигантская карта: мерцающий, яркий мир голубого и зелёного. Ханна тихо ахает. Здесь действительно великолепный обзор: ничто не мешает, ничто не загораживает. В синеве над головой плавают маленькие пухлые облачка, похожие на мягкие пуховые подушки, чайки описывают ленивые круги над волнами, птичьи стаи растворяются в высоких небесах...

Ханна делает несколько шагов вперёд.

— Какая красота! Сколько живу здесь, а всё никак не привыкну. — Она оборачивается ко мне. — Кажется, я больше всего люблю смотреть на океан вот в это время дня, когда солнце высоко, когда всё так ярко. Просто как на фотографии. Ты как думаешь, Лина?

Мне так спокойно и хорошо; радуюсь ветру, обвевающему вершину холма, охлаждающему моё разгорячённое тело, наслаждаюсь видом на залив и подмигивающим мне глазом солнца... Я почти забыла, что мы тут не одни, с нами Алекс. Он чуть отстал, стоит в нескольких шагах позади нас; с тех пор, как мы взобрались на вершину, он ещё ни слова не проронил.

Вот почему я подскакиваю, когда он наклоняется и шепчет мне прямо в ухо одно-единственное слово:

— Серый...

— Что?! — С резко бьющимся сердцем оглядываюсь на него. Ханна стоит спиной к нам, смотрит на воду и рассуждает о том, как бы кстати сейчас пришёлся её фотоаппарат, и жалуется на то, что вот когда что-нибудь позарез надо, то его вечно нет под рукой. Алекс стоит, низко наклонившись ко мне, так низко, что я различаю каждую ресничку на его глазах; они похожи на точные мазки, сделанный кистью мастера по полотну. В его глазах танцуют блики света, и они горят, будто объятые пламенем.

— Что ты сказал? — лепечу я.

Он наклоняется ещё ниже, и кажется, будто огонь изливается из его глаз и охватывает всё моё существо. Я ещё никогда не была так близко от парня, и чувствую, что сейчас либо грохнусь в обморок, либо сбегу. Но не двигаюсь с места.

— Я сказал, что предпочитаю смотреть на океан, когда он серый. Вернее, не совсем серый. Бледный, вроде как никакой... как будто ожидаешь чего-то хорошего...

Он помнит! Он действительно был там! Почва уходит у меня из-под ног — как в том самом сне. Всё, на что я способна — это смотреть ему в глаза, в которых играют блики света и тени.

— Ты соврал! — ухитряюсь я выдавить из себя какое-то хриплое карканье. — Почему?

Он не отвечает. Слегка отстраняется и произносит:

— А ещё лучше он на закате. Около восьми тридцати небо как будто загорается, особенно хорошо это видно с берега Бэк Коув. Тебе бы понравилось. — Он замолкает. Странно — хотя его голос тих и обыден, я чувствую, будто он хочет сказать мне что-то важное. — Сегодня вечером будет просто потрясающий закат.