Диана Гамильтон - Самозванка

— Да, все в порядке. А вы приглядите за Джонни?

Этого можно было и не спрашивать. Роза обожала малыша. Она улыбнулась и шепотом подтвердила:

— Конечно. В любое время, вы же знаете. — Ее глаза засияли, когда она заглянула в кроватку. — Я не такая современная, как мои сестры. Одна изучает право, другая работает переводчицей в Брюсселе. А я мечтаю только об одном: выйти замуж и завести дюжину детей! А вы? — Не дождавшись ответа, Роза продолжила, и ее большие карие глаза стали печальными: — В один прекрасный день вы тоже выйдете замуж. И у вас будут еще дети. — Пальцы Розы осторожно пробежали по мягкому одеяльцу, которым она укрыла Джонни. — Наверное, вам было очень грустно, когда умер дон Франсиско. Но когда-нибудь другой человек займет его место в вашем сердце.

Для Кэти было невыносимо лгать и притворяться, особенно стыдно было обманывать Розу и принимать это незаслуженное сочувствие. Она едва не поддалась порыву рассказать всю правду. Если бы дело не касалось Джонни, она так бы и поступила. Но она не имела права рисковать и потому ответила внезапно охрипшим голосом:

— Может быть. А теперь, пожалуй, мне пора одеваться.

Дело не в том, что мне нужен целый час, чтобы приготовиться к ужину с Хавьером, подумала она раздраженно, когда Роза тихонечко вышла из комнаты, просто мне вообще не хочется с ним общаться.

Она не знала, как вынесет весь этот ужин, который, если судить по первому разу, растянется как минимум на пару часов. Но у нее не оставалось иного выбора, как подчиниться королевскому приказу. Если отказаться, он наверняка заподозрит, что память обо всем, что произошло в сосновой роще, преследовала ее все эти дни, лишила покоя и сна.

Оставалось только делать вид, что ничего особенного не произошло. Пусть он сочтет, что такого рода приключения бывают у нее чуть ли не каждый день и не занимают практически никакого места в ее памяти, потому что их слишком много.

Кэти быстро приняла душ, надела простую голубую хлопчатобумажную юбку и более темную блузку без рукавов, а волосы заплела в косу, уложив ее вокруг головы наподобие короны. Теперь он не сможет пожаловаться на то, что ее вид нарушает стиль его дома, и, что гораздо важнее, не сможет обвинить ее в том, что она вырядилась ради него.

Когда она вошла в столовую, у нее невыносимым узлом стянуло живот, нервы были на пределе. Но часом позже, когда они уже пили кофе во внутреннем дворике — patio, — это ощущение полностью исчезло.

В самом начале ужина Хавьер предложил ей бокал ?Fino?, от которого она решительно отказалась. Он занимал все ее мысли, и она не знала, как справиться со своими чувствами, с желанием, которое моментально и со страшной силой затопило все ее существо. Желанием почувствовать его губы, его руки на своем теле еще и еще раз, вновь вернуть те восхитительные ощущения, которые он подарил ей в мягкой тени сосен.

Ее лицо, все ее тело заливало краской, и ей пришлось изо всех сил стиснуть руки, так что побелели костяшки пальцев под уже слегка загоревшей кожей, чтобы унять дрожь. Но даже если он что-то и заметил, то никак не отреагировал и вел себя так, будто между ними ничего не произошло: рассказывал о том, что провел три дня в Севилье по делам, описывал город, его музеи, роскошные магазины и все, чем обычно интересуются приезжие.

Он был вежлив и безразличен, а его непринужденность позволила ей расслабиться, забыть о том, что стояло между ними.

— Если вы приедете в Севилью — очень советую, ведь это совсем рядом, — вам надо сесть за столик с бокалом вина в каком-нибудь кафе на Пласа-дель-Триунфо и не отрываясь смотреть на Гиральду — самый красивый в мире минарет, — говорил он ей, провожая в patio. — Лучше всего вечером, как это делают жители Севильи. Они прогуливаются по улицам и разглядывают прохожих.

— Звучит заманчиво. — Теперь Кэти уже настолько пришла в себя, что могла отпускать какие-то реплики. Ей не хотелось напоминать ему, что такое путешествие маловероятно с младенцем на руках и очень скромным количеством денег в кошельке. В голову ей закралось подозрение, что, возможно, он пытается избавиться от нее из каких-то хитроумных соображений, но она тут же отмела его и уселась за стол возле стены, увитой пурпурной бугенвиллеей. Надо выпить всего лишь чашечку кофе, а потом, уже не рискуя показаться невежливой, я смогу удалиться, думала она. Причем ничего неприятного или двусмысленного сегодня сказано не было.

Она потянулась за кофейником, но Хавьер тут же доказал ей, что она заблуждается, ошеломив ее словами:

— Я хотел бы официально усыновить Хуана и вырастить его здесь как коренного андалузца… Нет уж, выслушайте меня до конца, — приказал он с полной достоинства вежливостью, едва Кэти открыла рот, чтобы решительно отвергнуть даже саму возможность подобного. — Ему надо привыкнуть к своему наследству, жить и расти вместе с ним, уметь управлять им с ответственностью за всю деловую империю, которая в один прекрасный день станет его собственной. И это не только виноградники и винодельни, но и участие семьи Кампусано в производстве пшеницы, оливок, молочных продуктов, в конных заводах, отелях и иностранных инвестициях. Как я уже говорил вам, сын Франсиско — мой наследник. И он вряд ли будет благодарен вам, если по прошествии лет, когда он должен будет заменить меня, выяснится, что он понятия не имеет, как со всем этим управляться. — Серые глаза Хавьера под нахмуренными бровями были темными и мрачными, как будто он был твердо намерен навязать ей свою волю.

Кэти сидела не шевелясь. Ее до костей пробирала дрожь, несмотря на теплый вечерний воздух. Голос Хавьера был темен и страшен, в нем отчетливо слышалась угроза, а неоспоримость и важность доводов просто подавляла.

— У меня прекрасный штат управляющих, они руководят каждодневной работой наших разнообразных предприятий. Но в конечном итоге все нити сходятся к главе семьи. Основные решения принимать ему, и только ему, причем решения эти зачастую очень непростые, жизненно важные. И чтобы принимать их с полной ответственностью, глава семьи в любое время должен прекрасно представлять, что он делает. Вы понимаете меня?

Кэти изо всех сил старалась не понимать и потому быстро и, пожалуй, чересчур резко сказала:

— У Джонни есть и английские корни. Или вы предпочитаете забыть о них? — Говоря это, она прекрасно знала, что именно это он и предпочитает. Андалузская гордость заставляла его напрочь забыть об англичанке, которая хоть и дала жизнь его племяннику, но больше ничего собой не представляла. Карьера второстепенной модели — позади, и весьма смутная надежда на карьеру живописца — впереди. Зачем вообще принимать ее в расчет?