Я не вернусь (СИ) - Милош Тина

Внутри меня как будто сидела птица и время от времени пыталась взлететь, крылья расправляла. И с каждым разом эти крылья становились крепче. Отчетливо помню, когда мой ребенок впервые толкнулся. Я как раз лежала в больнице на сохранении и вышла в магазин с девочкой по палате. По дороге почувствовала легкий удар изнутри. Это было так больно! Думала, меня напополам переломает. Доктор потом только посмеялась надо мной.

— У тебя просто низкий болевой порог. На твоем сроке еще не так сильно толкается. Что ты будешь в последние месяцы делать? Рожать ты как собираешься, а? У тебя и так сердце больное, а тут еще и это… Учись не обращать внимания на подобные мелочи — наоборот, радуйся. Раз толкается — значит, живой. Вспомни свой токсикоз. Это же смешно…

Мне смешно не было ни разу! Живот еще не был с размер мяча, а внутри такое ощущение, будто это целая футбольная команда! Нет, правда. Когда я сидела в очереди в женской консультации, и малыш начал буянить — я аж охнула от неожиданности.

— Кто у тебя — мальчик или девочка? — спросила сидящая рядом женщина.

— Мальчик… — с каким-то радостным придыханием ответила я.

— Ну, значит футболист.

— А у вас? Футболистка?

— Нет. У меня балерина…

Мне очень не хватало в такие моменты Павлика. Нет, его всегда не хватало, но во время беременности особенно. Малыш, наверное, это тоже чувствовал, потому что такие сны мне выдавал с участием нашего папочки — ужас! То он под лед проваливался, то на велосипеде падал, то с крыши. Я просыпалась несколько раз в холодном поту, а перед глазами — родное окровавленное лицо из сна. Что я в этот момент чувствовала! Хотелось в середине ночи поехать к нему и убедиться, что с ним все в порядке. Напрасно мне объясняли, что подобные сны снятся к тому, что человек будет долго жить, и что Павлик здоровее всех здоровых. Мне хотелось убедиться в этом лично. А в трубке — «Телефон абонента выключен». Вот именно за эту пустую и безжизненную фразу вместо родного и нужного голоса мне очень хотелось Пашу медленно-медленно пытать. Чтобы сделать ему так же больно, как и мне. И в тоже время мне хотелось, чтобы он обнял меня, положил руку на животик и сказал, что все будет хорошо. И что никогда меня не бросит, и мы с малышом все вместе будем… Конечно же, ничего такого сказано не было. Вместо этого — очередное предательство. Да, это уже было предательством. Ни обидами, ни оскорблениями, ни чем-то прочим, а именно предательством. Как с этим справиться в одиночку? Да никак. Невозможно с этим самостоятельно справиться. Слезы в подушку, истерики по ночам… По-другому не получится — поверьте на слово. Если вы действительно любите, сильно, по-настоящему — готовьтесь к тому, что впереди вас ждет очень сильная боль, точно такая же, как и рифма к этому слову. Не зря же придумали — «любовь» и «боль». Это те чувства, которые будут постоянно душить, и только близкий человек, который обнимет и скажет «Я рядом», сможет дать хотя бы некоторое подобие спокойствия. Мой человек был где угодно и с кем угодно, но только не рядом со мной. И все то, чего мне так сильно хотелось, приходилось раз за разом засовывать куда подальше и не думать об этом. Как и любой нормальной девушке, мне хотелось романтики. Хотелось вечерних прогулок за руку. Хотя бы одну ромашку. Поцелуев под козырьком у подъезда. И очень сильно хотелось видеть его каждый день, круглосуточно. И да — втайне ото всех я мечтала о колечке на палец и дружной веселой свадьбе. С белым пышным платьем, туфельках с бантиками, пьяным свидетелем, веселыми гостями… А приходилось терпеть его дурацкий характер с вечным ожиданием того, что случится чудо, и кто-то примет решение за него. Или беременность сама собой рассосется, как камни в почках.

Я почему-то не сомневалась в его решении. Павлик будет долго думать, проверять меня всевозможными тестами, водить по врачам, а потом смирится — и тогда мы будем вместе. А его мать будет нас постоянно ссорить и открыто меня ненавидеть. В принципе, я думала в верном направлении, но маленько все-таки просчиталась.

Я чувствовала себя все это время одинокой, брошенной, забытой — никто из моих родных не мог оградить меня от этого чувства. И это в то время, когда, по словам доктора, мне нужна была максимальная забота. К черту заботу, мне уверенность была нужна! Уверенность в завтрашнем дне. А Паша не был определенным. Он никогда ничего не обещал, а если и случалось такое, то это обещание обязательно оставалось невыполнимым. В драке он бы никогда не спасовал, но когда пришло время взять на себя ответственность — спрятался за спину матери. Права Танька была, ой права… Слабый. Трусливый. Не мужчина и даже не парень. Мальчик, который не умел отвечать за свои слова, свои действия и поступки. Очень неприятно это осознавать и еще неприятнее понимать, что я продолжаю любить этого человека, но да — так и есть. Как он говорил? «Мать вдвое старше и имеет больше опыта в подобных вопросах». Мне хотелось кричать благим матом после этой фразы. Да, у матери есть опыт, но ведь и самому пора бы начать его набираться! Человек ничему не научится, если сам не обожжется.

Да и я недалеко от него тогда ушла. Такая же безмозглая была. Шутка ли — на пятом месяце беременности приехать к нему, выслушать красивую речь о том, что «пошла-ка я давно проложенным маршрутом», а потом два часа мерзнуть на остановке в ожидании неприходящего автобуса, чтобы в итоге Его Величество Павел Владимирович вспомнил обо мне и все-таки отвез домой. Уже тогда было вполне ясно и понятно, что я Паше безразлична. Что даже если бы я умерла — все, что бы он сказал: «Одной Катюхой меньше — страна убытков не понесет». И скажет это с брезгливостью и затаенной радостью… Пишу эти строки и плачу — Господи, ну за что мне это все? Чем я заслужила к себе такое отношение? Я Паше звезд с неба не доставала, но все, что было в моих силах — то делала ради него. А он поступал с точностью наоборот… Как там говорят? Эффект бумеранга? Точно… Я не хочу, чтобы Паша испытал на себе ту боль, которую когда-то причинял мне. Я не хочу, чтобы он страдал. Наоборот, я очень хочу, чтобы он был счастлив. А вот насчет Нины Владимировны я этого не скажу. Вот если к ней этот бумеранг вернется, то моя ненависть, возможно, поугаснет. Будет справедливо, если она тоже потеряет нечто самое ценное — положа руку на сердце, она это заслужила.

Тогда я думала так: Паша не откажется от ребенка — но вот только в этом я была уверена на 100 %. Зато он может отказаться от меня… И я едва волосы на голове не рвала в период ожидания — фактически приговора.

А время все тянулось… И ко всему прочему материализовалась та самая Лена. Наш с ней разговор был о-очень неприятный. И что самое странное — я не пыталась свернуть этот диалог. Я отвечала — спокойно, даже с интересом. Больше скажу — мне было немного жаль ее, ведь я знала, каково это — быть с Пашей и без него. Конечно же, рассказала ей про беременность и попросила оставить Павлика в покое. Думала, она меня по-женски как-нибудь поймет. Не-а. Не поняла. Напрасно я ей пыталась объяснить, что нельзя влезать в отношения не просто любящих, а тех, кто вот-вот станет родителями. А мне в ответ что-то вроде: «Паша останется со мной и будет помогать твоему ребенку». Что я должна была на это ответить? Не выдержала и в грубой форме объяснила, где зимуют раки и ночуют мышки. Не хочу оправдываться, но такой исход был неизбежен. Потому что мне было за что бороться. За моего любимого человека. За отца моего ребенка. И пусть меня это характеризует как грубую, эгоистичную, истеричную — я имела полное право и звонить ей, и угрожать. Конечно, такие вещи не красят девушку, но иногда эмоции берут верх.

— Паш, нам надо поговорить, — словно «за упокой» начала я.

— Давай не сейчас? — попытался он свернуть разговор, но именно сейчас, в эту самую минуту меня и бульдозер бы не остановил. Если решение не может или не хочет принять Паша — значит, это сделаю я. В голове уже крутилась песня «Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, ехал поезд запоздалый…»