Нина Соломон - Незамужняя жена

— Хотя бы присмотрелся.

— А ты почему не поехала с ним, Грейси? — спросила Франсин.

— Знаешь, Лэз говорит, что у нее начинается агорафобия, — прошептала мать Грейс, слегка подтолкнув Франсин локтем.

— Агора… что? — спросил Берт.

— У меня не агорафобия, а акрофобия, — сказала Грейс, вспомнив о приступах страха во время их путешествия через Континентальный водораздел. — А еще говорили, что это путешествие продлится совсем недолго.

— Агорафобия? Это страх свитеров? — спросил Берт, листая свой Оксфордский словарь.

— Свитеров? — переспросила Франсин.

— Ну, знаешь, вроде ангоры, — пошутил отец Грейс. — Она боится пушистых свитеров.

— Ты смотрела этот фильм «Арахнофобия»? — спросила Полетт у Франсин. — У меня теперь поджилки трясутся, стоит мне увидеть долгоножку. Грейси тоже терпеть не может пауков. Правда, милая?

Но в данном случае Грейс имела в виду не пауков. Моль — вот что приводило ее в беспокойство. То, как она забиралась в ее ящики и насквозь проедала одежду, оставляя крохотные дырочки, даже если ящики были плотно закрыты, или то, как она умудрялась забраться в запечатанные чехлы. Хуже всего было, когда она находила дохлую моль на подоконнике и та рассыпалась в пыль, стоило до нее дотронуться, будто ее вообще никогда прежде не существовало. Грейс не выносила запах нафталина, так что теоретически Берт был прав — при любой возможности она предпочитала избегать шерстяных вещей.

— Может, все-таки продолжим? — прервал ее Берт.

— Кстати, чья очередь? — спросила мать Грейс, передавая голубцы.

Грейс пропускала мимо ушей шуточки, отпускавшиеся в ее адрес, и ни с кем не спорила. Она думала о норд-осте. На улице по-прежнему было не по сезону тепло. Мысль о снеге, когда за окном было почти шестьдесят градусов, казалась совершенно неправдоподобной. И все же, вернувшись домой, она включила канал, по которому передавали прогноз погоды. Завитки облаков и белые полосы, оставляемые авиалайнерами, завораживали ее.

Глядя на экран, она прозревала драматическое напряжение и даже повествовательную интригу в сгущающихся облаках и областях высокого давления — свидетельство скрытых сил природы. Навязчивая озабоченность отца погодой начала казаться ей едва ли не поэтичной, почти благородной. В ней были рисунок и ритм погребальной песни, ноты скорби. Лэз мог не вернуться к праздникам. Это было необычным желанием, однако норд-ост мог стать ответом на ее молитвы перед Днем Благодарения.

7

Вудсток

Снег надвигался мощными потоками вдоль всего восточного побережья, делая невозможными воздушные перелеты и вызывая длительные задержки рейсов, но каким-то образом миновал три центральных штата и в очередной раз укрепил веру Грейс в Национальную службу погоды. Не оставалось сомнений в том, что Лэз пропустит праздник, и все, особенно Грейс, были расстроены этим.

Зацвел амариллис. Лэз принес растение незадолго до своего ухода — деревянную кадушку с тремя луковицами, укрытыми белым торфяным мхом.

Нынче утром Грейс заметила на одном из стеблей тугой красный бутон. Она отнесла Хосе кофе, вернулась — и бутон начал распускаться. Обычно Грейс поручала заботу обо всех растениях Марисоль, которая удобряла их, подстригала сухие листья и точно знала, насколько влажной должна быть земля. Грейс же то наливала слишком много воды, то вовсе не заботилась о растениях. Когда Лэз принес ей амариллис, он сказал, что цветок будет цвести шесть недель (теперь Грейс сочла это своего рода знамением), а потом стебель надо обрезать и шесть месяцев держать в прохладном темном месте. Слова его эхом отозвались в ее памяти, и ей захотелось сказать амариллису, что спешить некуда.

Грейс посмотрела в окно, дивясь при виде семей, собиравшихся по обеим сторонам улицы больше чем за два часа до начала парада; некоторые тащили с собой стремянки и доски, чтобы исхитриться и устроить себе сиденья вдоль обочины тротуара. По негласной договоренности в каждый День Благодарения Грейс и Лэз приглашали на поздний завтрак всех своих друзей и близких с маленькими детьми, чтобы те могли наслаждаться зрелищем парада, не подвергая себя неблагоприятному воздействию стихий.

Парад неизменно приводил Грейс и Лэза в восхищение, и оба, прижавшись друг к дружке, каждый год любовались надутыми накануне воздушными шарами. В тот год, когда снимали римейк «Чудо на 34-й улице», они могли смотреть парад ежедневно, снова и снова, попивая утренний кофе, — нескончаемый День Благодарения.

Семья Грейс была невелика, точнее сказать, Грейс и ее близкие поддерживали отношения только с кучкой ближайших родственников с обеих сторон. Грейс была уже подростком, когда наконец поняла, что Франсин и Берт Шугармены не приходятся ей дядей и тетей.

Своих двоюродных братьев она знала лишь мельком; они обычно выбирались из столярных мастерских непосредственно перед праздником. Она даже не всех помнила по имени, так что, когда сразу несколько человек заявилось к ней в девять утра посмотреть парад, Грейс просто сказала им всем: «Давайте проходите», хотя, возможно, это прозвучало бесцветно и фальшиво. Она провела гостей в комнату, где все расселись по подоконникам, как воробьи вокруг площадки для игры в итальянские кегли в Центральном парке.

Марисоль накануне замесила жидкое тесто для суфле и объяснила Грейс, что его надо печь перед подачей на стол в предварительно разогретой духовке в течение двадцати минут. Грейс положила полпачки масла на горячую сковородку и смотрела, как оно тает и шипит. Затем, следуя инструкциям Марисоль, вылила смесь на середину раскаленной сковороды и сунула в духовку. Встав на коленки, Грейс наблюдала, как масло пузырится по краям, — нечто подобное она проделывала в детстве. Ее до сих пор до глубины души поражало, что конечный продукт будет полным совершенством — огромный дымящийся полый пузырь. Но это неизменно срабатывало.

В дверь позвонили, и Грейс в растерянности поднялась с колен, думая о том, что рутинное разыгрывание ежедневных сцен затягивает ее. Когда она увидела Кейна, стоявшего в дверях с белой коробкой в руках, ей вдруг ужасно захотелось немедленно все ему рассказать.

— Поздравляю с Днем Благодарения, Грейс.

— И тебя тоже, Кейн, — ответила Грейс, беря коробку у него из рук. — Еще один волшебный шар? — улыбаясь спросила она.

— Думаю, одного достаточно, даже если он не работает.

— Нет, мне кажется, пока он вполне точен.

Кейн размотал вязаный шарф, и Грейс заметила, что вся кожа у него на шее покрыта красными пятнами, как будто у него тоже был аллергия на шерсть. Он проследовал за ней на кухню, где в духовке пышно поднималось суфле, и стал рыться в ящиках в поисках ножниц. Перерезав бечевку, он открыл коробку и достал оттуда один из тех миндальных круассанов, которые так любил Лэз. Разломив круассан пополам, он дал половинку Грейс.