Ложь Моего Монстра - Рина Кент

кровоточащей груди и бессознательного лица у подножия холма. Я просыпаюсь со слезами на глазах и с таким тяжелым сердцем, что кажется, оно вот-вот разорвется.

Но сегодня все по-другому.

За последние несколько дней я продумала, как обойти камеры наблюдения и датчики, установленные по всему маршруту к особняку.

Теперь мне требуется минимум усилий, чтобы их избежать. Я не сомневаюсь, что Виктор специально следит за моими передвижениями, чтобы остановить меня, когда я подойду слишком близко.

Тем не менее, я трачу около пятнадцати минут на то, чтобы добраться до особняка, потому что меня поставили в самую дальнюю точку территории, но при этом я все еще нахожусь внутри особняка.

Я направляюсь к задней части главного здания и использую кусты в качестве маскировки. Достигнув места назначения, я убеждаюсь, что вокруг все чисто, и бесшумно ползу к огромному дереву, ближайшему к дому. Затем, последний раз оглядевшись вокруг, хватаюсь за ствол и лезу.

Я всегда говорила Кириллу, что это дерево — угроза безопасности, потому что любой снайпер может использовать его как базу для нападения на дом, но он сказал, что оно усиливает безопасность, потому что обеспечивает уединение.

Во всяком случае, я рада, что он меня не послушал.

Когда я достигаю уровня его балкона, понимаю, что расстояние до земли на самом деле больше, чем я думала. Я смотрю вниз и вздрагиваю от высоты — около трех этажей. Если я упаду, счастливого конца не будет.

Я начинаю перебираться через ветку, которая оказалась менее прочной, чем я предполагала, и подавляю вскрик, когда она ломается. Две другие ветки ловят меня, и, обретя равновесие, я прыгаю к балкону. Моя левая нога ударяется о перила, и я чуть не спотыкаюсь, но впиваюсь пальцами в стену и приклеиваюсь к ней, прежде чем запрыгнуть на балкон бесшумно, как ниндзя. Я не останавливаюсь, чтобы осмотреть травмированную ногу, но поднимаю ее, чтобы не нагружать.

Балконная дверь закрыта, но изнутри до меня доносятся голоса, говорящие по-русски. Первый голос Виктора — брюзгливый и неприветливый, но второй... мое сердце учащается, и мне приходится постукивать себя по груди, чтобы нормально дышать.

Прошло столько времени с тех пор, как я слушала ровный глубокий голос Кирилла, и хотя я не слышу слов отчетливо, я не могу не наклониться. Я ничем не отличаюсь от наркомана, который наконец-то получает удар после почти двух недель лишения.

Если этот план не сработает, то я хотя бы услышала его голос. Он жив. Он здесь.

И ничто не изменит этого.

Всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу только его умирающее лицо. Я не могу стереть его, как бы я ни старалась. Но это... свидетельство того, как он говорит, может помочь сохранить его жизнь в моих кошмарах.

Через несколько минут голос Виктора исчезает. Потом и голос Кирилла.

Но я знаю, что он не ушел. Я чувствую его присутствие в комнате и даже ощущаю намек на его тепло через стены.

То, что он один, дает мне возможность открыть дверь, которую я так долго ждала, но теперь, когда она здесь, я не могу заставить себя двигаться.

Я остаюсь на месте, кажется, целую вечность, заставляя свои конечности сделать шаг вперед, но не в силах сдвинуться с места. Через несколько мгновений я, наконец, берусь за ручку балконной двери, глубоко вдыхаю и открываю ее.

Звук усиливается в тишине, и я задерживаюсь на время, необходимое мне, чтобы пролезть в проем.

Затем я бесшумно проскальзываю внутрь и замираю, когда у моего виска щелкает пистолет.

Черт.

Я недооценила Кирилла. Поскольку он был ранен, я думала, что его рефлексы будут медленнее, но направленное на меня оружие доказывает, что эти мысли далеки от реальности.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

Медленно, я начинаю поворачиваться лицом к обладателю холодного вопроса, но он прижимает пистолет к виску.

— Тебе не нужно менять позу, чтобы ответить.

— Разве я не могу хотя бы посмотреть на тебя? — я ненавижу, когда мой голос звучит так эмоционально и слабо.

Даже если он суров и равнодушен. Даже если он держит пистолет у моей головы прямо сейчас.

— Нет.

И все же я поворачиваюсь.

— Я сказал. Нет.

— А я хочу посмотреть на тебя. — Я поднимаю подбородок. — Так что если ты собираешься стрелять, сделай это.

Чем больше я продолжаю поворачиваться, тем быстрее бьется мое сердце. Я знаю, что он не будет стрелять в меня. Если бы он хотел убить меня, он бы сделал это, когда проснулся. Он не стал бы мучить меня.

Конечно, в тот момент, когда я полностью повернулась к нему лицом, он опустил пистолет на бок.

Я прикована к месту, словно пораженная молнией, потому что могу пристально смотреть на него. Всего его.

Хотя на нем обычные треники и черная футболка, ни то, ни другое не может скрыть мужественного совершенства его телосложения. Он немного похудел из-за травмы, но его телосложение сохранило свою харизматичность.

Татуировки в виде черепов, роз и человеческого сердца расположились вдоль видимых частей предплечий и бицепсов, но теперь они не выглядят призрачно-черными.

Цвет вернулся к его лицу, и его губы больше не бледные и потрескавшиеся. Его волосы, которые обычно уложены, теперь падают на лоб и брови. Он также отрастил более густую щетину, которая дополняет его подстриженную линию челюсти.

Но кое-что еще заставляет меня задыхаться.

Это его глаза.

Они... другие.

Они не такие безжизненные, как те, что я видела в последний раз, когда он очнулся в больнице в России, но это и не те напряженные глаза, от которых у меня сводило живот, когда они смотрели на меня.

Сейчас у меня сводит живот, но это происходит из-за нарастающего ужаса и тревоги. Потому что эти глаза? Они холодные и апатичные. Почти как... у незнакомца.

И это больнее, чем огнестрельное ранение. Теперь я понимаю, что пока я скучала по нему как сумасшедшая и сходила с ума от беспокойства о нем, он, вероятно, даже не думал обо мне.

— Какого хрена тебе надо? — снова спрашивает он своим смертоносным голосом.

Я поднимаю на него глаза.

— Я хотела тебя увидеть.

— Ты увидела меня. Уходи. — Он начинает идти в ванную, но я прыгаю перед ним, широко раскинув руки.

— И это все?

Выражение его лица остается прежним, за исключением легкого раздражения.

— Должно ли быть что-то еще? Может быть, церемония в твою честь?

— Кирилл...