Энн Риверс Сиддонс - Королевский дуб

— Со мной все в порядке будет, как только я улажу одно дело, — повторял он раз за разом.

Риз и Мартин понятия не имели, что это за дело, но знали, что Скретч проводит в лесах в одиночестве столько времени, сколько позволяют ему силы. Иногда — так говорила его дочь — старик оставался в лесу на ночь. Когда Скретч возвращался домой, он ничего не мог делать и только лежал в постели, набираясь сил для следующего похода.

Опять появилась мертвая рыба. Риз видел ее вдоль ручья на отмели. Он закопал рыб, не говоря ни слова, — на болоте Биг Сильвер теперь очистительные ритуалы не проводились. Скретч был не в силах заниматься ими, а Том казался странно незаинтересованным и отстраненным. Риз и Мартин даже не пытались проводить ритуалы в одиночестве. Заболели еще несколько коз. Том не возил их к ветеринару, а сам лечил животных, давая им настой трав и коры, который готовил сам. Его волосы отросли, стали какими-то дикими, а борода а-ля ван Дейк была всклокочена.

Все это я узнала от Риза Кармоди спустя неделю после разговора Тома с Клэем Дэбни. Однажды в конце июня юрист появился у моей двери в густых неподвижных сумерках, чтобы спросить, не желаю ли я отправиться на Козий ручей, и выяснить, что я могу сделать для Тома.

— Все выглядит так, будто он окончательно отдаляется от мира и уходит в дикость, — проговорил Риз. Впервые за все время знакомства с ним его слова звучали более чем невнятно, а в дыхании ощущался кислый запах алкоголя.

— Ты нужна ему, Энди, — упрашивал Риз. — Он не допускает нас к себе, но я думаю, что тебя он пустит. Там, в глубине болот, он начинает умирать, или что-то в этом роде. Не знаю точно, в чем дело. Здесь и леса, и вода, и, конечно, беспокойство по поводу Скретча. И, должно быть, одиночество. Тоска по тебе и Хилари, я думаю. Боюсь, он просто… проиграет. Я знаю, между вами что-то произошло, но ты должна понимать, какое имеешь для него значение. Не смогла бы ты поехать к нему? Просто посмотреть, что происходит. Только один раз?

— Не могу, — ответила я; утомление было таким огромным, что даже слова звучали бессильно. — Я не могу, Риз. Я… Там опасно. Том прав в отношении воды. И Том… перешагнул границу, за которую я не могу идти. Как тебе известно, у меня ребенок. Я не свободна следовать за Томом куда-то в его воображении.

— Энди… ты одна из нас, — в его кротких глазах за склеенными очками появились слезы, легкие слезы алкоголя и печали, — ты прошла через обряд, ты знаешь все. Ты часть лесов, ты веришь…

К своему собственному удивлению, я начала плакать.

— Нет, — рыдала я. — Я не верю. Я верила Тому, а не лесам. Я не верю… во все это. Я верила Тому. А теперь он… покинул меня, леса больны, вода горит, а моя дочь ранена в самое сердце. Если ее ранят еще раз, она погибнет. Риз, всего лишь паз! Риз, все, чему он научил ее, — о лесах, животных, воде, — все, что она научилась любить больше всего на свете, любить настолько сильно, что отказалась от всего остального в жизни, ради чего она отказалась от детства, — Риз, разве ты не видишь, что все это было фальшью! Все это оказалось ложью! Леса загрязнены, животные умирают, а вода убивает…

Я перестала плакать, глубоко вздохнула и начала безмолвно молиться о том, чтобы вновь вернулось окутывающее, как одеялом, утомление. И оно пришло.

— Теперь ты понимаешь, почему я не могу поехать? — спросила я. — Понимаешь, почему ты не можешь просить меня об этом?

— Понимаю, — ответил Риз. — Но ты ошибаешься, Энди. Не леса и не вода оказались фальшью, а что-то другое… Но я понимаю тебя. И больше не буду просить. Но если ты считаешь, что можешь передумать, пожалуйста… позволь мне спросить тебя об одной вещи. Ты любишь Тома?

— Да, — ответила я. — Но это не имеет значения.

— Если это не имеет, тогда уж больше ничего не имеет значения, — сказал Риз и ушел.

— Да, ничего не имеет значения, — проговорила я в пустой гостиной. Но, произнося это, я знала, что говорю неправду. Хилари имела значение. Она имела громадное значение, но девочка была уже не той, какую я знала раньше.

Когда между Томом и мной произошла ссора над мертвой оленихой и я думала, что порвала всякие отношения с этим человеком, Хилари напоминала потушенную лампу. Освещение исчезло, но лампа была цела. Тогда вместо приступов раздражения и истерии, характерных для первых месяцев нашей жизни в Пэмбертоне, девочка ушла в себя, отдалилась и была занята своими мыслями, но она проводила дни послушно, с таким видом, будто просто выжидала время, пока не сможет вновь вернуться к своей настоящей жизни. Она ходила в школу, вновь вернулась к занятиям с Пэт Дэбни, она была покорна, мила и полностью замкнута.

„Может быть, она просто взрослеет, — решила тогда Тиш. — С ними это, знаешь ли, бывает".

Разумеется, что Хилари делала на самом деле, так это ожидала возвращения той жизни, в которой был Том. Когда наконец это случилось на праздновании дня рождения, девочка вспыхнула, как пламя на ветру. Ее радость и красота поражали глаз и сердце. Но после возник светящийся ручей и козочка, бьющаяся в конвульсиях, и Хилари видела, как Том Дэбни спустился по лестнице дома к ручью и пристрелил ее любимую Мисси.

И наступило молчание, окончившееся ужасом, вызванным моим ужасом, и слезами из-за моих слез. С тех пор Хилари была пассивной и вялой, как марионетка, у которой перерезали нити. Она разговаривала, когда к ней обращались, но отвечала предельно кратко. Она соглашалась пить воду только из бутылок, обмывалась губкой и хорошо прокипяченной водой. Она ела, когда перед ней ставили тарелку, пила молоко и ходила на летние занятия в „Пэмбертон Дэй". Но девочка наотрез отказывалась возвращаться на конюшни Пэт Дэбни и отклоняла множество приглашений на вечеринки и пикники, которые летом устраивала молодежь города. Хилари ходила со мной к Тиш и Чарли, но не желала плавать в их бассейне, бесшумно уходила в кабинет и включала телевизор. Если мы приходили в комнату вместе с ней, она сидела молча. Дома, за исключением завтраков, обедов и ужинов, она проводила время в своей комнате, оставляя дверь слегка приоткрытой. Я знала, что большую часть дня она пишет что-то в тетради, пишет упорно и с такой сосредоточенностью, какая обычно бывает только у взрослых и очень пугает. Хилари не показывала, что она пишет, а я не спрашивала. И еще. Девочка никогда не произносила имени Тома.

— Думаю, это называется недостаток эмоций, — однажды сказала Тиш, зайдя в гости с пучком буйно цветущих цинний и с приглашением на ужин. Я приняла цветы и отказалась от приглашения.

— Я просто не могу заставить ее пойти на ужин, Тиш, — уныло проговорила я. — Это состояние летаргии подобно зыбучим пескам. Мне кажется, что она не может двигаться. Я просто не в состоянии каждый раз выдерживать сражение, когда хочу отвести ее куда-то. Легче остаться дома.