Барбара Делински - Сабрина

— Ну-ка, улыбнись мамочке еще раз, Ники.

Но малыш уже закрыл глаза и больше не улыбался. Сабрина распрямилась и некоторое время смотрела на него сквозь стоявшие в глазах слезы.

Когда он спал, то казался ей абсолютно нормальным. В моменты, подобные этому, когда тельце у него расслаблялось, а ручки спокойно лежали ладошками вверх, она могла попытаться уверить себя, что Ники ничем не отличается от других детей и точно так же, как они, видит во сне сладкие сны.

Но это была иллюзия, не имевшая под собой никакой реальной основы. Она лгала себе и знала об этом, но ничего не могла с собой поделать. Девяносто девять процентов времени она смотрела на жизнь с рассудочной точки зрения и только несколько минут в сутки позволяла себе помечтать. Обыкновенно это происходило ночью. Когда рядом с ней никого не было.

Хотя Дерек Макгилл проводил ночи в одиночной камере и, казалось бы, свыкся с таким положением вещей, в ту ночь он чувствовал себя особенно одиноко. И все из-за Сабрины Стоун. Так, во всяком случае, ему казалось.

До сих пор ему удавалось держать себя в узде. Он научился существовать в узких рамках одного дня и размышлять только над текущими проблемами и событиями. Тюрьма была не тем местом, где свободный полет мысли следовало поощрять. К действительности необходимо было приспосабливаться, и Дерек приспособился. Он коротал время, размышляя над преступлением, которое совершил, и вспоминая свои последние сюжеты на телевидении Дерек постоянно задавал себе один и тот же вопрос: существует ли связь между сюжетами, над которыми он работал, совершенным им преступлением и последовавшим за ним судом, а если существует, то в чем она заключается. А еще каждый день читал газеты — скорее по привычке, чем по необходимости.

В камере бьщо сумрачно. Проникавший сюда сквозь запеченную дверь неяркий свет из коридора не помешал ему спать, но все дело было в том, что сон никак к нему не шел.

Дерек никак не мог взять в толк, зачем Сабрина к нему приехала, и спрашивал ее об этом снова и снова. Она всячески уклонялась от ответа, а в конце проблеяла нечто маловразумительное о желании получить немного тепла и понимания. Выходит, она рассчитывала на тепло и понимание с его стороны — то есть со стороны заключенного, отбывающего срок за убийство?! Да это же нелепо, хотя, конечно, и печально по своей сути.

Когда Дерек сказал ей, что она слишком наивна, он не кривил душой. Ну не глупо ли было с ее стороны думать, что у него есть, что ей дать? Она представления не имела, в какой ад превратилась его жизнь. Впрочем, было кое-что, поддерживавшее его на плаву, — желание разобраться в том, кто засадил его в тюрьму, и отомстить этим негодяям.

Ему было необходимо знать о том, почему она приехала, поскольку после ее визита в его душе поселилась боль, которой он прежде не испытывал.

Что и говорить, монахом он не был. Ему было всего тринадцать, когда судьба бросила его в объятия семнадцатилетней девицы, проживавшей по соседству. С тех пор он продолжал постигать женщин и к двадцати годам превратился в законченного сексуального террориста, трахавшего все, что шевелится. К тридцати годам он все еще активно встречался с женщинами, но уже с разбором. Когда же ему стукнуло тридцать пять, на его боевом счету числились исключительно долговременные связи. Прошло еще сколько лет, и секс ради секса стал для него неинтересен. К тому же работа затягивала его все больше и больше, так что на женщин у него просто не оставалось времени.

В этом смысле, вернее, только и исключительно в этом смысле, заключение не представляло для него такого уж тяжкого испытания. На воле у него не осталось ни одной близкой женщины, разлука с которой могла бы его тяготить, а своими страстями он давно уже научился управлять.

Дерек не был ханжой; он не осуждал людей, чьи приглушенные сладострастные стоны, доносившиеся по ночам из камер, свидетельствовали о том, что они занимаются онанизмом. Точно так же он не осуждал тех своих товарищей по несчастью, которые находили себе в среде заключенных сексуальных партнеров, хотя сам предложения такого рода отвергал сразу и в довольно резкой форме. При всем том он ненавидел и глубоко презирал тех субъектов, которые, сбиваясь в стаи, преследовали своими гнусными домогательствами новичков. Если бы не его, Дерека, большая физическая сила и коронный удар с левой, то он, очень может быть, сам бы стал жертвой подобных домогательств.

Да, силы ему было не занимать. Она была дана ему от рождения и десятикратно увеличивалась, когда им двигали протест и отчаяние. Но не только это. Дерек подозревал, что она рождалась также из его страха и ненависти к окружающему, а еще, как это ни парадоксально, из его бессилия что-либо изменить в своем положении.

Год назад, находясь в другом графстве и другой тюрьме, он избил до полусмерти несколько заключенных, предложивших ему заняться сексом. В тот день, ища выход своей ярости, которая не имела к домогательствам этих бедолаг никакого отношения, он превысил все мыслимые пределы самообороны, в результате чего подвергся десятидневному заключению в карцере и, помимо шрама под глазом, заработал устойчивую репутацию отчаянного драчуна, которая кочевала вслед за ним из тюрьмы в тюрьму.

До сих пор в его ночных бдениях не было сексуального подтекста, но появление Сабрины Стоун это изменило. Сабрина затронула его мужское начало своей чистотой и невинностью, как это произошло в тот день, когда они познакомились. Ее присутствие волшебным образом изменило его сущность, опалив ему душу и поселив в ней боль. Подложив под голову руки, он всматривался в зыбкие тени, метавшиеся по потолку его камеры. Повинуясь его воображению, они обретали форму стройного женского тела, облаченного в пушистый свитер, замшевую юбку и сапоги на высоких каблуках. Более того, тянувшиеся по потолку в разных направлениях трещины казались ему подобием разлохмаченных женских волос. Почему разлохмаченных? Очень просто: хотя прическа у Сабрины была сравнительно короткой, над ее волосами потрудился холодный ветер графства Беркшир, основательно взлохматив и спутав их пряди. Защищаясь от этого ветра, она подняла воротник пальто, поэтому волосы у нее топорщились даже на затылке. И ей, похоже, было на это наплевать. Долго сдерживаемое воображение рисовало Дереку стройную шею Сабрины, ее тонкие запястья, изящный абрис ее скрытой свитером груди. А еще он отлично помнил исходивший от нее запах жасмина. Пожалуй, это не были духи — слишком тонким и неуловимым казался этот аромат. Возможно, это был запах шампуня или даже крема для тела.

Он прикрыл глаза и, стараясь отогнать наваждение, стал думать о совершенно посторонних предметах — к примеру, о сморщенном гамбургере, съеденном им за обедом, об охраннике, давшем пинка заключенному, не соизволившему подняться с койки при его появлении, о новой попытке побега из тюрьмы известного уголовника по прозвищу Крейзи Лу. Он позволил себе открыть глаза, когда напряжение у него в паху ослабло, а мысли потекли в привычном русле. Теперь трещины на потолке вновь стали трещинами, а тени — тенями. Но черт возьми, запах жасмина он чувствовал по-прежнему!