Марк Барроклифф - Подружка №44

Трудно понять, что делать в подобных ситуациях, а еще труднее понять, что чувствовать. Такому нигде не учат, и, хотя я уже умел, понаблюдав за мастерами, играть по их нотам на скрипке эмоций, сочинять собственные пьесы был явно не готов. Делиться новостью с шефом мне не хотелось. Он из тех, кто сдвинут на работе, и, вероятно, ответил бы: «Не обращай внимания, дружище, наше дело – телевидение», и пошел дальше защищать справедливость и интересы несчастного, нашедшего в коробке с печеньем два сломанных.

Единственным человеком, у которого я мог спросить совета, была Лидия, поэтому немедленно набрал ее номер. Мне ответили, что она на совещании.

Не задумываясь, я выдал секретарше одну из моего богатого набора душещипательных историй, настоятельно требуя вызвать Лидию с совещания. Между нами говоря, девять из десяти подобных сборищ ничем не отличаются от обычного трепа с коллегами за жизнь. Секретарша сочувственно ахала, мялась, но тут я зашел с козыря, сообщив ей о смерти близкого друга, и она, шмыгая носом, побежала за Лидией. Вот чего понять не могу. Да, я сказал ей, что умер человек, которого она знать не знает, и этого оказалось достаточно, чтобы она прослезилась. Он был моим соседом по квартире, и то я не плакал, хотя вообще-то плачу легко. А ей, чтобы расстроиться, хватило одной мысли о том, что кому-то больно. Я не говорю, что это неправильно, просто не понимаю; хотя, возможно, именно благодаря таким, как она, процветают кампании по сбору средств на нужды детей. Должен признаться: когда я слышу, что в пользу детей-инвалидов собрано еще сколько-то тысяч фунтов, у меня возникают недостойные мысли. По-моему, правительство не должно допускать подобных акций без уведомления:

«Прежде чем жертвовать деньги, вспомните, что дети растут и становятся взрослыми, теми самыми взрослыми, которые убивают, воруют и работают ведущими дневных телепередач. Спросите себя, кому вы помогаете. А потом ступайте в пивную и пропейте эти деньги на здоровье».

Я опасаюсь сентиментальных людей с тех пор, как, учась в выпускном классе школы, работал садовником в очень богатой семье. Они владели недвижимостью, сдавали внаем несколько домов. Мать семейства одевалась в розовое и собирала мягкие игрушки – у нее была огромная коллекция. Так вот: в конце концов эта чувствительная дама села в тюрьму за неоправданно жестокое обхождение со злостными неплательщиками. Поэтому теперь я живу по пословице: «Покажите мне того, кто любит пушистые игрушки, и я покажу вам человека с каменным сердцем». Главное достоинство этих игрушек, как и домашних животных, в том, что они не могут ответить.

Лидия наконец взяла трубку, сказала «привет».

Лидия еще раз сказала «привет», а я тем временем соображал, как вообще принято сообщать подобные новости. Если попросить человека сесть, это все равно что сказать: «Случилось нечто ужасное, но мне хотелось бы добавить еще драматизма». И после нескольких фраз о погоде такое вдруг не брякнешь. Трудно сообщать драматические новости обыденным тоном: все мы настолько привыкли нагнетать напряженность ради интереса, что, когда новость и без того интересна, не знаем, как ее подать.

Я взвесил возможные варианты. Прямо и без прикрас (камень) или мягко и щадяще (кружевная бумажная салфеточка). Салфетка камень обернет, но камень сквозь нее просвечивает, что ничуть не лучше. Даже хуже.

– Фарли мертв, – сказал я. Потом понял, что на самом деле неизвестно, мертв он или нет, ибо лично я не орошал его хладный труп слезами, чтобы так говорить, и благоразумно добавил: – По крайней мере, я так думаю.

В трубке молчали. Затем голос Лидии протрубил:

– Что значит «думаю»?

Никогда прежде не слышал, чтобы кто-нибудь трубил без трубы, и это меня несколько отрезвило.

– Он так сказал, – ответил я, решив оперировать сухими фактами, чтобы не допустить дальнейших трубных звуков.

– Не хотелось бы в такой момент искать у тебя логические ошибки, но, если он сам сказал, что умер, значит, он не умер, – возразила Лидия, почти совладав со своим голосом. – Может, это просто глупая шутка?

– Хорошо бы, – сказал я, напоминая себе кого-то из самых несгибаемых теледетективов. – Вчера вечером он оставил мне сообщение на автоответчике; сказал, что хочет покончить с собой. Он в Корнуолле. Как думаешь, что мне делать?

Лидия опять замолчала; наверное, пыталась перемолчать меня на другом конце провода. Даже не знаю, зачем я ей звонил. Наверное, просто был не способен рассуждать здраво и думал, она подскажет мне, как поступить. Правда, вряд ли она сама знала, как быть, когда самый психически уравновешенный из ее знакомых вдруг кончает с собой за много километров от дома.

– На Фарли это совсем не похоже. Ты веришь, что он мертв? А связаться с ним ты не пробовал? А позвонить в полицию?

– Нет, не пробовал. Хотел сначала узнать, что думаешь ты.

– Ничего не думаю: у меня нет доказательств. Так ты не пробовал звонить в полицию?

Трубный глас снова набирал силу, но, несмотря на это, я отметил, что не в характере Лидии повторять дважды без веских причин. Видимо, она высказала разумную мысль.

Надо же, поразился я, даже при сильном потрясении ей не изменяет чутье на правильный порядок действий.

– Да, конечно, в полицию, – согласился я. – А в какую?

– В полицию Великобритании, разумеется. Если позвонишь во французскую, уйдет больше времени.

– В лондонскую или в полицию Корнуолла? – вяло уточнил я.

– Ну, не знаю. Начни с лондонской, там тебе хоть скажут, что делать.

– А номер у них какой?

Я был уверен, что 999 не годится. По-моему, поздно вызывать «Скорую помощь», когда тело уже остыло. Однако я сознавал, что проявляю большую нерешительность, чем обычно, и потому быстро решил позвонить в центральную справочную. Лидия сказала еще что-то насчет того, чтобы в этот вечер быть вместе и поддерживать друг друга. Эта идея взаимности мне немного не понравилась. Фарли никогда не был ее другом, и я не видел, зачем ей наша поддержка. Он ей даже не нравился: она говорила, что у него «отвратительное отношение к женщинам», хотя, по мнению Джерарда, Лидия просто была единственной, на кого Фарли не польстился.

В этом отношении и я не без греха. И я думал бы так же, не знай я, что на самом деле Фарли польстился на Лидию, и даже несколько раз, причем, если верить ей, был весьма пылок. Как говорила она, это не улучшило ее мнения о нем, зато положительно повлияло на ее интимную жизнь. Когда я выразил Фарли свое удивление, он сказал, что это было все равно что начинать с «Перно», когда больше ничего приличного в доме нет, так что, возможно, насчет отвратительного отношения Лидия отчасти права. Но я все же не понимал, как мы будем «оказывать друг другу поддержку». Как представлялось мне, поддержка будет скорее односторонней, поскольку Лидия, например, только спала с ним и ничего больше. Она не была ему ни другом, ни партнером, разве только в чисто зоологическом смысле слова.