Николай Климонтович - Против часовой

Появилась гитара, и кто-то, отчего-то в сомбреро, запел А на нейтральной полосе цветы, и все присутствующие тоже хором запели, и вдруг стало заметно, что все эти люди отчаянно не хотят стареть, а хотят хоть ненадолго — назад, в прошлое и в молодость. Но видно было, что получается это у них неважно, не слишком натурально. Впрочем, Наташа тоже с энтузиазмом подпевала, вот только на втором куплете слова иссякли — никто уже не помнил этих старых слов, поэтому повторили кряду раза три припев, и хор сам собой распался… Наташа почувствовала, что кто-то обнимает ее сзади за плечи, дышит в ухо, и по этому дыханию она узнала Гошу, и даже чуть поежилась — насколько же она его не забыла. Она обернулась, сказала еще раз поздравляю и прибавила зачем-то совсем глупое не знала, что ты такой знаменитый.

— Ладно, Татка, — сказал Гоша, — ты-то как сама?

И Наташа открыла было рот, чтобы сказать — как она и чем-нибудь похвастаться, — дочками, чем же еще, не званием же доцента, — но Гоша уже говорил с кем-то через стол, а потом кто-то протянул ему зажигалку, потому что он держал во рту не зажженную сигарету. И Гоша сказал, затянувшись и отвернув лицо, чтоб не выдохнуть Наташе в нос:

— Знаешь, сейчас модно разводить страусов.

Каких страусов, зачем страусов?

— Они несут, понимаешь, Натка, во-от такие яйца!

Кто несет, куда, какие яйца?

— Представляешь, на Пасху можно наклеивать на них аппликации — жизнь Иисуса в картинках, и делать роспись.

Какие аппликации? Наверное, Гоша сильно пьян.

— И вот, Натка, мы с тобой чокаемся разноцветными страусиными яйцами — как думаешь, чье первое разобьется?

И тут Наташе предательски захотелось зареветь.

— Давай похристосуемся, Натка, и все забудем.

— Сейчас не Пасха, — выговорила Наташа и икнула.

Гоша пристально взглянул на нее и молвил: подожди. И исчез.

Наташа выпила еще рюмку, потому что ее соседка нежданно Наташу узнала, после того, видно, как к ней подходил Гоша. Принялась нести обычную в таких случаях околесицу, мол, помнишь того, а помнишь этого, и потом брякнула бестактное ты была такая хорошенькая.

А ты и тогда не была, хотела срезать ее Наташа, но промолчала; поднялась и нетвердо направилась в туалет.

Неожиданно Гоша перехватил ее, увлек на кухню, приговаривая: нашел. Наташе представилось, что Гоша сейчас обнимет ее, как когда-то, на этой самой кухне, и поцелует, но вместо этого он вытащил из нагрудного кармана рубашки какую-то открытку. Вот, держи, здесь для тебя привет. И обратный адрес… И посмотрел на Наташу насмешливо, как ей показалось.

Наташа протянула руку автоматически, взяла открытку, поражаясь — как мог Гоша все угадать. Не мог же он знать про Указ. Или мог, быть может — уже опубликовали? И, стыдясь, кивнула. Ну, вот, оставь себе, сказал Гоша и еще раз заглянул ей в глаза — теперь, кажется, с некоторым даже сочувствием. И отвернулся, пошел к гостям.

Наташа посмотрела на лицевую сторону открытки — там был изображен кактус, обвитый, как рождественская елка, гирляндами лампочек. И подпись Merry Christmas. Перевернув открытку, Наташа узнала Валеркин почерк: четкий бисер, всякая буковка отдельно. Руки ее задрожали. Она посмотрела на обратный адрес, написанный не как у нас, внизу, а сверху. Открытка была из Мексики. Наташа не поверила, попыталась разобрать дату на штемпеле, унимая дрожь, а то буквы так и прыгали. Выходило, что открытка пришла не к нынешнему Рождеству, а к прошлогоднему. Может быть, Валерка был в это время в Мексике, как турист, вот и послал… Но нет, обратный адрес был не отель, а город Мехико. И начинался он c Valeriy Adamsky.

Наташа достала очки из сумки и пробежала глазами мелкий текст. После дежурных поздравлений и пожеланий, после какой-то только ее бывшим мужьям понятной хохмочки, смысл которой не дошел до Наташи, в открытке была приписка: «Если увидишь мою, передай привет из-под кактуса. Я часто Наташку вспоминаю. Даст Бог, еще свидимся. Думаю, Бог даст, он же всемилостив». Наташа как стояла, так и опустилась на табуретку. Выронила открытку: мою. Но опомнилась, быстренько подняла, сунула в сумочку.

Глава 13. НЕУЖЕЛИ ЕХАТЬ

Утром в квартире Наташа осталась одна — муж ушел на службу, девочки разбежались по учебам. И всю первую половину дня Наташа провела перед зеркалом. Грустно усмехнулась, когда услышала, как по телевизору какая-то певичка отвечала интервьюерше на вопрос о шейпинге и о тренажерах: иногда увидишь у себя изъяны, здесь лишнее и здесь лишнее… И Наташа вскользь подумала, — не без раздражения, — что редактор мог бы и поправить: изъяны это не когда лишнее, а когда чего-то не хватает… И, разглядывая свое постаревшее лицо, Наташа поняла, что она сейчас в критическом, последнем женском возрасте, когда еще сегодня все может случиться, а завтра уже будет поздно… Наташа достала заветную открытку, аккуратно переписала мексиканский адрес в записную книжку. Быть может, написать ему, и он прилетит сам? Но эта мысль, отчего-то, не показалась Наташе удачной.

Чтобы отвлечься, она решила сделать педикюр и позвонила Зое. Сосед-старик взял трубку, долго и неразборчиво ворчал, потом согласился Зою позвать. Наташа ждала несколько минут, пока подошла Зоя. У той был голос, расползавшийся и слипшийся одновременно, и Наташа поняла, что в таком состоянии Зоя никак не может быть ей полезна. Перебив Зою на полуслове, пожелав веселых праздников, Наташа дала отбой.

Она решила прибраться и стала вытирать пыль, хотя пару дней назад была домработница, и все было чисто. Тут новая мысль пришла Наташе в голову: не пойти ли ей к цыганке. Мысль была совсем бредовая, к тому ж — она понятия не имела, где, собственно, сейчас цыганку можно разыскать. Что-то такое она слышала от Женьки — та ездила куда-то за город к какой-то старухе, и та раскинула карты. Некий смысл, некая туманная надежда в этом были: а не перегадает ли эта новая столичная цыганка — старую, свердловскую, и сразу все ляжет по-другому. Не прочтет ли, скажем, по картам, — карты же не врут, должны знать, — что на самом деле живет Наташа правильно и хорошо, в согласии с судьбой, и что написаны ей на роду три мужа — средний гражданский, — и что с третьим у нее будет крепкая семья, две дочери, и проживут они счастливо до старости и умрут в один день… И тут Наташу передернуло одновременно от возмущения и от жалости к себе. Как, вот в этой квартире, которую она никогда не любила и которую сама не сумела сделать уютной, на даче с восемью сотками газона и с гамаком, со своим полковником Володей — и до старости! И больше ничего не будет, только что помрут в один день — хорошенький приз… И Наташа вдруг поняла не без испуга, что к такому итогу она решительно не готова.