Анна Богданова - Самая шикарная свадьба

Ознакомительный фрагмент

– Ты зачем за мной следишь? – грозно спросила я. Он вздрогнул и остановился как вкопанный.

– Ой! Вы меня обескугажили!

– Так зачем?

– Пгосто так.

– Тебе Вера Петровна велела за мной следить?

– Не-е, – попятился он, и тут у меня в голове молнией пронеслась одна совершенно бредовая идея, которая даже не успела сформироваться – она только загорелась искрой в моем мозгу, и я тут же начала действовать.

– Послушай, Иннокентий, ты ведь, кажется, один живешь, да?

– Угу.

– А ты не мог бы мне помочь в одном деле? – спросила я. Лицо Иннокентия просияло бессмысленной, какой-то блаженной улыбкой.

– Да! Да! Я гади вас на все, на все готов! – закричал он и вдруг ни с того ни с сего согнул в локтях руки и принялся сжимать и разжимать пальцы, словно повторяя про себя: «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали».

– Ты бы мог предоставить мне свою квартиру дня на два или на сутки? – Улыбка моментально слетела с его лица – подобно шелковому платку с ноги модели, не побритой, а обработанной специальным кремом, замедляющим рост волос. – А сам в это время побудешь с Верой Петровной. Я тебе заплачу!

Он стоял и смотрел на меня, как баран на новые ворота, – что на уме у этого человека, понять было невозможно, и я испугалась, жалея, что попыталась воплотить свою еще несформировавшуюся, смутную и неопределенную идею в жизнь.

– А женишься? – вдруг спросил он.

– Чего? – не поняла я.

– А ты тогда женишься на мне?

– Ну конечно женюсь, жалко, что ли! – легко согласилась я и попросила номер его телефона. – Когда мне понадобится твоя помощь, я тебе позвоню. Договорились?

– А ского?

– Очень скоро. И больше не следи за мной – это нехорошо. Понял? – Я погрозила ему пальцем.

– Если поцелуешь меня, больше не буду, – заявил Иннокентий. Я посмотрела на него – целовать бывшего бабушкиного ученика не было ни малейшего желания, но в то же время я чувствовала, что это просто необходимо для дела.

– Поцелуй лучше ты меня, – предложила я.

– Можно, да? – смущенно краснея, спросил он.

– Конечно, – запросто сказала я и, схитрив, протянула ему свою руку.

Иннокентий вцепился в нее и принялся мусолить, будто бы это была игрушка для прорезывания молочных зубов.

– Ну, все, все, хватит. Я тебе позвоню, – сказала я и побежала домой немедленно отмывать руку.

Я ворвалась домой и сразу же залезла в душ – у меня вдруг возникло странное, чудное ощущение: будто я долгое время находилась внутри того самого пузыря, который так сосредоточенно надувал вечный юноша, сидя у бабушки в комнате. Пока я нещадно драила себя жесткой мочалкой с антибактериальным мылом, в голове все отчетливее и определеннее формировалась моя идея. Поначалу она была похожа на газету, разорванную на мелкие клочки; мозг мой терпеливо собрал все кусочки и, сложив один к одному, смог наконец прочитать всю ее от начала до конца.

Вылетев из ванной, я, обмотанная в полотенце, сразу же бросилась звонить Анжелке.

– Машенька, Анжела не очень хорошо себя чувствует, – замялся ее отец.

– Она что, заболела?

– Да как сказать… Вы говорите, что нужно, я ей передам.

– Не надо мне ничего передавать! – послышался Анжелкин голос, потом она принялась что-то доказывать Ивану Петровичу и в конце концов дико завизжала – видимо, отвоевывала трубку. – Чо надо? – нагло спросила она.

– Анжел! Что у вас там происходит? – удивилась я.

– Ничего, – тяжело вздохнув, ответила она и икнула.

– Ты опять выпила? – укоризненно спросила я.

– А ты меня осуждаешь? – Огурцова была на грани невменяемости.

– По-моему, это тебе нужно обет давать, а не Михаилу! – разозлилась я. – Я придумываю, как твоего супруга от пьянства отвадить, иду на жертвы, – тут я вспомнила, как мою руку измусолил бывший бабушкин ученик и что позволила я это ему исключительно для пользы дела, – а сама-то от него далеко-то не ушла!

– Осужда-аешь… – разочарованно протянула она и снова икнула. – Так брось в меня камень! – развязно крикнула она. В этот момент трубкой снова каким-то образом удалось завладеть ее отцу:

– Машенька, вы говорите, я завтра утром ей передам. Анжелу можно понять, не судите ее строго. Кто ж знал, что все так обернется?

– Да, конечно. С кем не бывает! Передайте ей, чтобы она завтра подъехала в наше кафе к пяти вечера. Это касается Михаила.

– Что-то случилось? – испугался Иван Петрович.

– Нет, ничего.

– Хорошо, я все передам. До свидания, Машенька, удачи вам и творческих успехов, – искренне сказал он и повесил трубку.

Решив, что теперь на Анжелку полагаться нельзя, я немедленно набрала Пулькин номер и передала без утайки весь разговор с пьяной подругой и ее отцом.

– Она совсем сдурела! Что она себе позволяет! Двое маленьких детей на руках! Михаил пьет, она пьет! Что ж это получается? – возмущалась Пуля.

– Получается, дети алкоголиков растут, – не к месту ляпнула я.

– Не смешно. Надо что-то делать!

– У меня есть план насчет Михаила.

– Только оставь в покое мою машину!

– Да успокойся ты со своей «каракатицей»! Давайте завтра встретимся в нашем кафе и все обсудим.

– В пять.

– Как обычно. Слушай, а ты не заедешь за Анжелой? Вдруг она снова… Ой! Мне кто-то в дверь звонит!

– Кто-то! Наверное, Влас твой приехал!

– Точно! А я в банном полотенце сижу!

– То, что надо! – усмехнулась она.

Я бросилась открывать дверь – что ж за дни такие сумасшедшие – ни минуты покоя!

Это действительно был он. Я повернула ключ и крикнула, чтоб сразу не входил, потому что еще не одета. В ту же секунду Влас распахнул дверь и успел схватить меня за край полотенца. Полотенце слетело, я стояла в чем мать родила, дверь так и оставалась открытой, и в этот момент в проеме появилась фигура соседа с мусорным мешком в руке. Толстяк застыл на месте, не сводя с меня глаз. Не знаю, от неожиданности, удивления или по привычке швырять мусор у порога, он уронил мешок на пол. В этот миг я напрочь забыла, что стою голая, и решила наконец высказать соседу все, что думаю о нем, о его пигалице-жене с тонной косметики на лице и двух детках, которые визжат до полуночи и не дают мне сосредоточиться и спокойно работать. Судя по всему, они сняли эту квартиру на довольно длительный срок, но бесстыдно лгут, что купили ее. Этот вывод я сделала, потому что несколько лет тому назад бывшая соседка со слезами на глазах поклялась мне здоровьем усопшей бабушки никогда не продавать этой квартиры, после того как два часа простояла у закрытой двери – прежние съемщики установили новую железную дверь и поменяли замки. А памятью покойных, как известно, не шутят, и уж тем более здоровьем – так что эти хмыри точно снимают квартиру! И каково было удивление бывшей моей соседки, когда после томительного двухчасового ожидания вместо скромной, интеллигентной женщины с пучком на затылке и в очках (которая снимала квартиру) она вдруг увидела пятерых здоровяков в камуфляжной форме с автоматами! Женщина с пучком на затылке и в очках оказалась вовсе не интеллигентной, более того, она оказалась аферисткой и занималась тем, что зарабатывала на жизнь, пересдавая чужие квартиры. Эту, соседнюю, снимал сначала какой-то мужик, который все лето проходил в кожаной кепке, будто скрывал под ней не лысину, а сверхсекретные сведения о новейшем оружии массового уничтожения, потом две девицы, явно легкого поведения – к ним постоянно ходили мужчины преклонного возраста с охапками цветов и подарков, потом какой-то не то болгарин, не то югослав, потом чинная немецкая пара – прожили они недолго, месяца два, а цель их поездки, как я догадывалась, заключалась в том, чтобы наконец-то, выйдя на заслуженный отдых, посмотреть на мир и миру показать накопленный вследствие поглощения жареных сосисок, сдобных булочек и баварского пива свой старческий жирок. Каждое утро, кроме понедельника (когда все музеи и исторические усадьбы закрыты), они выходили в кроссовках из «нехорошей» квартиры № 24, а возвращались усталые, но довольные только под вечер. Как говорил один мой институтский преподаватель, древний профессор-пушкинист, приезжают сюда эти пенсионеры-иностранцы не для того, чтобы на шедевры галерей наших российских глядеть, а исключительно из вредности – воздух в музеях портить да паркет своими кедами протирать.