Стефани Кляйн - Честно и непристойно

Итак, дело было не в том, что я вышла замуж слишком рано. Просто я вышла замуж не за того, за кого следовало. Да, были тревожные симптомы, на которые следовало обратить внимание, но я была влюблена и готова была бороться с трудностями бок о бок с Гэйбом. Я не сомневалась: если мы захотим, то преодолеем все на свете, даже кошмарные отношения со свекровью. Но сил и желаний одного человека не может хватить на двоих.

Я перечитываю сейчас страницы своей жизни, и мне стыдно. Именно стыдно. Не могу поверить, что и вправду терпела такое его отношение к себе. Я и подозревать не могла, что достойна мужчины, который женится на мне с восторгом, вроде стоящего подле алтаря Уильяма. Унизительно вспоминать о том, как Гэйб заставлял меня ненавидеть себя, как я унижалась. Это не мой брак потерпел крах. Я сама привела себя к краху. Мне самой надо было взглянуть в лицо своим страхам не меньше, чем Гэйбу. В известном смысле я согласилась на отношения, в которых надо мной издевались, потому что боялась, что без него я ничего из себя не представляю. Я верила, что раз он меня хочет, то я чего-то стою. Я позволила распоряжаться собой – это ужасно, но, увы, случается достаточно часто.

Слишком многие женщины ведут себя именно так. Умные женщины принимают глупые решения. Я-то знаю – я читала все положенные книги. Я знала, что нужно усердно трудиться, чтобы достичь успеха, и думала, что взаимоотношения устроены также. Чем больше я плакала и переживала из-за наших ссор, тем больше мне приходилось терпеть. Я боролась, пытаясь сохранить то, что мне дорого. В конце концов Гэйб обычно входил в спальню, гладил меня по спине и тихо говорил:

– Ты права. Прости меня. Это моя вина, и я должен научиться сдержанности. Спасибо тебе за то, что ты так терпелива со мной. Нас двое, Стефани, и мы все преодолеем. Я хочу этого и никогда не перестану хотеть.

Я тоже этого хотела и позволила убедить себя, что все склоки и примирения – только испытание. Оно закалит нас. Я принимала психоз за упорство. Я верила, что наши отношения наладятся, если Гэйб тоже будет стараться и научится высказывать свои желания – и со мной, и со своими родителями.

Ну вот он и высказался. В январе.

– Мы не сможем пожениться в январе или феврале. У меня будет очень сложная практика в больнице.

Я боялась новых отсрочек и боролась с нетерпением. Ну хорошо! Тогда первого марта! Великолепно!

– Нет.

Тогда мартовские иды! К черту суеверия!

– Нет.

Для отказа всегда находились причины. И когда Гэйб добрался до мая, так и не выбрав дня для свадьбы, я топнула ногой в кожаной туфельке. Отныне мне не было дела до выбора помещения и цветовой гаммы. И вместо вручения отъезжающим гостям свежей клубники и пирожных в деревянных корзиночках, чтобы полакомиться на следующее утро, – «как насчет того, чтобы вообще не приглашать гостей?» К черту гостей! К черту цветы, подходящие для этого времени года! От разговоров о скатертях и необходимом освещении, о распределении обязанностей и графиках, благодарственных письмах и напоминаниях я начинала забывать, что все это в общем-то имеет отношение к свадьбе.

Мы сошлись на том, чтобы устроить скромную церемонию, только для близкой родни, в мае, прежде чем Гэйб сдаст в июне экзамены за второй курс. После окончания экзаменов мы проведем медовый месяц в Италии, а потом устроим прием, чтобы отпраздновать нашу свадьбу в кругу прочих друзей и знакомых. Гэйб попросил отца выбрать подходящую дату в расписании своих конференций на май. И все было решено. Двадцать восьмое мая. Гэйб договорился с раввином Темпл Синай из синагоги в городке, который был неподалеку от наших родных мест. Таким образом он пытался убедить меня, будто тоже всего этого хочет. Потом мы начали оповещать знакомых. Я обязательно уточняла:

– Да, двадцать восьмое мая, но на всякий случай запишите дату карандашом – мало ли что.

Я удостоверилась, что первым делом Гэйб известил своих родителей. В этот раз я лично, стоя перед ним, слышала, как он с ними разговаривал. И они его несомненно услышали, ибо спустя два часа позвонила младшая сестра Гэйба, Кэт, ее визг записался на пленку автоответчика. Самое надежное доказательство. Дату бракосочетания ей сообщили «мамочка и папочка». Кэт кипела от негодования, и это тоже служило подтверждением.

– Конечно, – визжала она, – вам безразлично, приду ли я, а ведь я не смогу отпроситься с работы.

Ну да, и едва услышав новость, она позвонила нам, а не своему начальнику. Мы знали, что она вполне в состоянии придти; как и следовало ожидать, она ломала комедию. В августе она отказалась участвовать в церемонии бракосочетания. Когда мы подыскивали наряды для подружек невесты, ее мать Ром, призналась Вермишелли:

– Ох, Кэт слишком полная. Что бы она ни надела, вид будет ужасный. Надеюсь, когда она выйдет замуж, подружки невесты все будут худенькие, так лучше для фотографий.

Мы знали: в конце концов Кэт поступит так, как велят ей родители. Так уж было принято у них в семье.

Через неделю позвонила тетя Гэйба, учительница начальной школы, у которой был очень заразительный смех, и поздравила нас с тем, что дата свадьбы определилась. Хоть кто-то за нас порадовался! Она пригласила нас к себе на барбекю в семейном кругу. В ее доме царили тепло и непринужденность. К счастью, родители Гэйба в тот уик-энд были у себя в Атертоне, так что я могла есть в свое удовольствие и наслаждаться жизнью. В обществе родителей Гэйба я испытывала тревогу и теряла аппетит. Когда они отсутствовали, я уничтожала жареных цыплят, дочиста обгладывая ребрышки.

Бабушка Гэйба – элегантная, модно одетая дама, которая при каждой встрече спрашивала: «Так мой внук не обижает тебя, Стефани?» – хотела знать, в каком наряде я буду в день свадьбы. Потом она крепко обняла меня и потрепала по щеке. Мне понравилось с ней общаться. Так где мы поженимся, и кто нас обвенчает?

– Я очень рада за вас обоих, – заявила она, сжимая в объятиях одновременно меня и Гэйба, такой вот тесный узелок из трех человек.

Мне было приятно знать, что семья Гэйба одобряет наше решение, что они понимают, как он со мной счастлив. Наконец-то все будет в порядке.

В тот вечер, когда мы возвратились домой, на автоответчике мигала лампочка. Я включила прослушивание, не подозревая, что на самом деле нажимаю кнопку вызова рвоты:

«Гэйб, это твой отец. До нас дошли слухи, что ты намерен вступить в брак двадцать восьмого мая в Темпл Синай, в присутствии раввина. Вероятно, нам ты об этом сообщить не мог, поэтому мы не примем участия в этом событии; очевидно, я тебя пугаю, а смущать вас своим присутствием мы не собираемся. Это мой последний телефонный звонок тебе».

Я почувствовала, что меня вот-вот стошнит. Хорошо бы на Марвина. Я была уверена в том, что они знают дату свадьбы. Возможно, они считали ее не окончательной, но делать вид, будто они впервые о ней услышали, было по меньшей мере абсурдно. О Боже, ведь я снова увлеклась, листала свадебные журналы, сообщила семье, заказала маме билет на самолет – и на тебе!