Влада Орлецкая - Пушистый талисман

Самое смешное, что она боялась его, будто он людоед или монстр какой. Стоило немалого труда, чтобы перейти с ней хотя бы на «ты». Матвей попытался задать простой непринужденный, демократичный, как ему казалось, тон, и она вроде бы согласилась, стушевавшись, как школьница, но все равно продолжала ему упорно «выкать». Матвею ничего не оставалось, как тоже обращаться к ней на «вы».

— Люба, а у вас есть новые работы?

— Да, есть… несколько. А что?

— Я хотел бы посмотреть. Можно напроситься к вам в гости?

Данька обрадованно заелозил на стуле.

— Вот здо-орово! — закричал он. Такой смешной: волосенки взъерошены, глазенки горят, щербатый рот растянут в широкой и совсем по-детски непосредственной улыбке. Забавный! Он и мечтать не мог о таком счастье — поехать в гости к «тете Любе».

Любка, поняв, что отказать нельзя, нарочито улыбнулась.

— Ну хорошо…

Обидеть такого славного мальчишку, который искренне радуется ее присутствию, ласкается к ней, как котенок, она не могла. И потащилась вместе с ними к себе домой. То есть в квартиру, доставшуюся ей по наследству от Виктора Слуцкого.

Тут возникла небольшая проблема, так как апартаменты, в которые «напросились» гости, совсем не вязались с образом бедной художницы. Это надо было как-то объяснить, и Любке пришлось придумать более или менее правдоподобную легенду.

— Это квартира моих знакомых. Просто они уехали надолго заграницу, ну, и попросили меня присмотреть за жильем.

— Хорошее жилье, — одобрительно заметил Матвей.

— Располагайтесь…

Она развешала одежду в большом зеркальном шкафу в холле и пошла на кухню — ставить чайник. Матвей отправился мыть руки, а Данька побежал в гостиную, где обнаружил Степаниду, прятавшуюся от непрошеных гостей за диваном.

— Папа! Тут кошка! Смотри! — обрадованно закричал Данька. Он схватил Степаниду и понесся к отцу, чтобы показать находку.

— Смотри, какая киса!

— Угу… симпатичная…

Отец усмехнулся, глядя на сына, и направился в кухню, где Любка наспех готовила угощение. Она хотела накрыть стол в гостиной, но Матвей сказал, что они, мол, не графья, так что особенно суетиться не стоит, чаю можно и на кухне выпить. Пожав плечами, Любка согласилась: хозяин — барин.

— Данька, оставь в покое животное! — крикнул Матвей сыну, который резвился со Степанидой. — Иди мыть руки. Тетя Люба зовет нас к столу.

— Сейчас, па-ап!

— Пойдем я тебя провожу. — Люба взяла за руку Даньку, примчавшегося на зов отца, и повела его в ванную.

— Тетя Люба, а как вашу кошку зовут?

— Степанида.

— Кру-уто… А где вы ее взяли?

— На улице нашла. — Любка подала ему махровое полотенце. — Пойдем чай пить с бутербродами. Ты, наверное, проголодался?

— Совсем немножко…

Очаровательное дитя. Любка, расчувствовавшись, пригладила его торчавшие в разные стороны белесые волосенки и поцеловала мальчика в шелковистую макушку. Данька прижался головой к ее животу. Он вполне мог быть ее сыном. Когда они с Игорем поженятся, она бы хотела, чтобы первым у нее родился мальчик. Хорошенький, смышленый мальчик.

Она будет любить его, играть с ним в веселые пацанячьи игры, читать по вечерам сказки, покупать все, что попросит, и устраивать радостные дни рождения с приятелями, подарками и огромным тортом. Зимой они будут играть в снежки, барахтаться в сугробах и лепить снеговиков, а на Новый год — наряжать елку и запускать в небо разноцветные фейерверки. Летом можно будет кататься на роликах, есть мороженое, гулять в парке и выезжать на загородные пикники. И она обязательно повезет его к фантастическому, южному морю с кораблями и дельфинами, хоть сама там еще ни разу не была.

За чаем Данька вдруг с детской непосредственностью поинтересовался:

— Тетя Люба, а вы были замужем?

Матвей кашлянул, с укоризной посмотрев на сына. Любка рассмеялась.

— Нет, Данька, не была, — ответила она.

— А почему? — не отставал тот.

— По кочану, — ответил Матвей вместо Любки.

— А почему «по кочану»? — не унимался Данька. Казалось, что для него это вопрос первостепенной важности.

— Хочешь конфетку? — предприняла Любка отвлекающий маневр.

— Хочу, спасибо, — согласился Данька, и в качестве отступного взял предложенную конфету в золотистой обертке.

Чтобы избежать дальнейших расспросов, Любка решила взять инициативу на себя.

— Матвей, а ваши с Натальей Сергеевной родители живы?

— Живы-здоровы…

— А где они?

— В Новокузнецке. У них там большая квартира, отец вышел на пенсию. Он раньше работал главным инженером завода. Мама домашним хозяйством занята… Так, живут помаленьку. Мы с Натальей навещаем их два раза в год. Даньку с собой берем.

— Берут, — подтвердил Данька.

— Иногда и Федора с Анюткой берем. Иногда они сами к нам приезжают. Вот как-то так…

— Так вы сами, значит, из Новокузнецка?

— Ну да.

На этом темы для поддержания светской беседы окончательно иссякли.

Избавить обоих от возникшей неловкости могло только одно.

— Матвей, давайте я покажу вам свои картины. Вы просили, помните?

— Да, да… Помню…

Конечно, он уже забыл об этих чертовых картинах. Но делать нечего, Матвей покорно поднялся из-за стола, и, поблагодарив Любку за чай, отправился вместе с ней в гостиную. Там, за элегантной ширмой, стоял ее мольберт и хранились работы. Данька сначала смотрел вместе с отцом, а потом вновь затеял игру со Степанидой.

— Люба, я, честно сказать, не такой уж ценитель живописи, — сознался Матвей, смущенно кашлянув в кулак. (Да кто бы сомневался!). — Но мне ваши картины почему-то нравятся.

Такая похвала, наверное, дорогого стоит.

— Ай, папа, Степанида меня укусила! — радостно сообщил Данька, возясь на ковре с Любкиной питомицей.

— Как я ее понимаю, — закатив глаза, устало вздохнул Матвей. — Я бы на ее месте тоже тебя укусил. Оставь зверя в покое… Люба, а вот особенно мне нравится картина со старинным фрегатом, мне кажется, ее можно было бы повесить в комнате у Даньки. Он это любит. Его любимый фильм «Пираты Карибского моря»…

— Ага! Я прямо тащуся от него!

— Не тащуся, а тащусь, — менторским тоном поправил Даньку Матвей и вдруг сам стушевался, осознав, что сморозил что-то не то, и тихо чертыхнулся.

Но Любка только снисходительно улыбнулась. Данька вскочил с ковра и тоже уставился на картину, привалившись к Любкиному бедру. Она по-матерински положила руку ему на голову.

— Я дарю вам эту картину, Матвей.

— Да что вы, Люба, бросьте! — перепугался Матвей. — Я у вас ее куплю. Это же такой труд!