Барбара Делински - Над бездной

– Но ты, надеюсь, сказала это все Джоан? – спросил Ноа.

– Нет, не успела. Она застала меня врасплох. Я вообще была не в состоянии сказать хоть словечко.

– Да уж, ты точно не была в состоянии сказать, что оставляешь Сами себе.

Пейдж заметила в его глазах иронический блеск. Она отпрянула от Ноа и подошла к окну. За стеклом словно на ладони был виден весь школьный городок, засыпанный снегом. Время от времени случайный школьник перебегал от одного здания к другому, кутаясь в пальто, которое учащиеся были обязаны носить в зимнее время. Помимо же этого, пейзаж оставался блеклым и пустынным, как будущее, ожидавшее Пейдж.

– Как несправедливо, – сказала она, засунув руки в карманы своего шерстяного пальто. – Я не просила, чтобы мне передали Сами, но вот она оказывается у меня, и за это я должна благодарить Мару. Теперь же, когда я привыкла, что девочка рядом, ей находят новую семью. Ну почему они не сделали этого с самого начала? Почему они тянули с этим три месяца? Я хочу сказать, что это несправедливо по отношению к Сами тоже. Если бы она не была приемным ребенком, а родилась в нормальной семье, то три месяца не сыграли бы особой роли – всегда нашлись бы близкие и родственники, которые баловали бы ее и ухаживали за ней. Но она – приемыш, и у нее здесь родственников нет. За ней ухаживаю я. И Нонни. И еще ты иногда, и она к нам привыкла. – «Конечно, он тоже уедет, – подумала Пейдж, как уедет Энджи. И даже Нонни, если Сами отдадут в другие руки. Как же все в жизни несправедливо устроено!»

– Ненавижу перемены, – крикнула она. – И всегда ненавидела. Но больше всего я ненавижу перемены, после того как я приспособилась к чему-то новому, которого поначалу не хотела.

Ноа подошел поближе и облокотился о стену в том месте, где окно кончалось. Тихим голосом он сказал:

– Не думаю, что суть проблемы заключена именно в изменениях, которые ты столь не любишь.

– Если не суть, то часть проблемы лежит все-таки в этом, – продолжала настаивать Пейдж. – Первые три года моей жизни родители всюду таскали меня с собой, куда бы им ни вздумалось поехать. У меня не было ни собственной комнаты, ни друзей; единственно стабильной вещью в моей тогдашней жизни был плюшевый мишка, да и того потеряли при очередном переезде. В конце концов сказала свое слово Нонни, топнула ногой, и меня оставили в покое. Тогда я и стала жить вместе с ней. Прошло еще три года, прежде чем я согласилась провести ночь в другом месте, помимо ее дома. Так что стабильность играет для меня чрезвычайно важную роль.

Ноа скрестил руки на груди.

– Суть проблемы в том, – начал он, словно Пейдж не произнесла перед этим ни слова, – что на самом деле важно для тебя в этой жизни, Никогда не поверю, что ты взяла Сами к себе только потому, что считала себя виновной перед Марой. Чтобы сделать подобное и продолжать делать это в течение трех месяцев, причем все правильно и от души (иначе тебе бы не предложили стать приемной матерью Сами и ты бы не оформляла целую кучу всевозможных бумаг), требуется большее, нежели чувство вины перед покойной. В глубине души ты в восторге, что девочка, пусть и случайно, досталась тебе. Может быть, она помогла тебе заполнить вакуум, который возник у тебя после смерти Мары, и может быть, что ближе к истине, она позволяет тебе удовлетворить незатребованные материнские инстинкты.

– То есть, как это нет? Разумеется, есть, – возразил Ноа. – Ты можешь прятать их под белым халатом врача, но я не ошибусь, если скажу, что ты, прежде всего, обхаживаешь своих маленьких пациентов, как настоящая мама. Ты совершенно по-матерински воспринимаешь Джилл, равно как и мою дочь Сару. И уж тем более Сами. Материнские инстинкты для тебя столь же естественны, как и страсть к врачеванию.

– Но…

– И дело не в том, что ты привыкла, что Сами с тобой. Дело здесь не в привычке. Ты любишь ее. Постарайся взглянуть правде в глаза. Все именно так, как я говорю.

– Конечно, я люблю ее, – согласилась Пейдж. – Да и как ее можно не любить? Она такой очаровательный ребенок…

– Ну нет. – Ноа остановил Пейдж протестующим движением руки. – Мы не говорим сейчас о любви в широком, так сказать, смысле. Ты любишь ее, как всякая мать любит своего ребенка. Ты испытываешь гордость за нее, когда видишь хоть маленькие успехи в ее развитии. Ты сходишь с ума, когда она заболевает. Ты на работе мечтаешь о том, как вернешься домой и увидишься с ней. Ты отдаешь ей время, которое раньше тратила на себя, причем без всякого напряжения, так и поступают все матери.

– Девочка была для меня в новинку, – отпарировала Пейдж. – Раньше у меня в доме никогда не было детей.

– Но тебе понравилось с ней. Признай это.

– Она такой хороший ребенок.

– И тебе ужасно хорошо с ней, – продолжал давить Ноа.

– Ладно, – согласилась Пейдж. Какой смысл скрывать очевидное? – Да, мне с ней ужасно хорошо.

– Но только ты слишком боишься формальностей, когда заходит речь о том, чтобы перевести ваши с Сами отношения на официальный уровень. Так же ты боишься узаконить отношения со мной. Отсюда легко сделать вывод, что ты избегаешь официально зарегистрированных привязанностей. И с чем ты в таком случае остаешься? – спросил Ноа и сам же ответил: – В конечном счете ты остаешься в одиночестве. Сами передадут или этой семье, или какой-нибудь другой. Тогда Нонни вернется к себе на квартиру, я уеду в Санта-Фе, и все кончится.

Пейдж хорошо себе это представляла. Все эти картинки крутились у нее в голове с того самого момента, как позвонила Джоан. Нет. Они появлялись и раньше, когда она осознала, что любит Ноа.

Теперь он держал руки на поясе, а в его голосе зазвучала сталь. Он напомнил ей того самого Ноа, с которым она познакомилась три месяца назад.

– Твоя жизнь снова станет такой, какой была до смерти Мары, – произнес он, – только она не покажется уже тебе столь приятной, как ты ее вспоминаешь, потому что каждый день ты будешь возвращаться в пустой дом. Будешь обедать в одиночестве. Вечерами станешь сидеть на кровати в пустой спальне и в сотый раз перечитывать письма Мары, а потом задавать себе вопросы: Что сейчас поделывает Сами? Или Нонни, или я? У тебя не будет никакой возможности заполучить всех нас назад. И ты начнешь раскаиваться в том, что в свое время разогнала всех нас. А ночи твои станут адски одинокими.

– Зачем ты мне говоришь все это? – закричала она. Ведь она пришла за поддержкой, а не затем, чтобы подвергнуться невыносимой пытке.

Он не ответил, просто стоял, уперев руки в бока, но взгляд, которым он смотрел на нее, вдруг вызвал у Пейдж острый приступ жалости. Его очки сверкали в свете лампы, но за стеклами – она готова была в этом поклясться – на его глазах были видны слезы.