Джессика Марч - Соблазн

Энн передала Канде тарелку с нарезанными кусками индейки.

– Как тебе только не надоест говорить об этом? А то ты походишь на парочку политиканов, которых я знаю. Каждый раз, когда им приходится что-то говорить, они заводят одну и ту же старую, заигранную пластинку.

– Ты стала острой на язык за эти дни, – заметила Канда, а затем встала в ту нахальную позу, которая украсила конверт ее последнего альбома – с той только разницей, что на плече у нее сейчас лежал кухонный нож, а не накидка из белого соболя от Фенди, ниспадавшая до пола. – Но ты все-таки будь осторожней, когда связываешься с этой задницей из Чикаго. А вообще-то я могла бы поучить тебя, как отбривать всяких нахалок, хоть у меня самой тоже дела идут не слишком хорошо.

Энн грустно улыбнулась:

– Я в этом и не сомневаюсь. Впрочем, я готова поучиться.

Не успела Канда ответить, как в кухню вошла Дени Викерс, чтобы забрать поднос с бутербродами.

– Эй, Энн, – сказала она ядовито, – ты замечательно смотришься на кухне. Могу поклясться, что все избиратели Хэла из рабочих были бы поражены, увидев тебя в таком виде. Это произвело бы на них сильное впечатление.

Энн вежливо улыбнулась, однако Канда заметила, Что улыбка мгновенно увяла, как только Дени вышла.

– Эта баба отравляет тебе жизнь? – посочувствовала Канда.

Энн вздохнула и оперлась на дубовый кухонный стол.

– Эта «баба», Канда, дорогая, пугает меня до смерти. Как она смотрит на меня… я сразу начинаю себя чувствовать, будто я голая.

– Дьявол, – насмешливо произнесла Канда, – она просто думает, что важней, чем она, никого нет. Подумаешь, телесуперзвезда. Но только не подставляй ей свой зад для пинка, Энни. Ты ведь у нас настоящий класс. Ты и твой сенатор – вы просто динамит-команда.

– Спасибо, милая, – спокойно сказала Энн. – А я как раз сейчас начинала было верить, что могу быть самой собой, а не просто куском симпатичной рекламы для кампании Хэла и вашингтонских приемов, быть… ну… кем-то, кто может давать ему советы, помогать по-настоящему и даже немного вести собственную игру. – Она закусила губу. – А теперь…

– Что теперь? – осторожно спросила Канда.

– Мой новый облик, видимо, ему не нужен.

– Сдается мне, что ты начинаешь себя жалеть, – сказала Канда и в шутку погрозила ножом Энн. – Никак я не считала тебя за размазню.

Энн покачала головой.

– Я и не собираюсь сдаваться! Мой выбор был таков: одолеть собственные проблемы, а затем выйти отсюда и снова бороться, чтобы получить возможность помогать другим. К несчастью, у меня может ничего не получиться… – Поколебавшись один миг, она все-таки решила поделиться своим тяжким грузом с Кандой, поведав про меч, который занесла над ее головой Ливи Уолш. – Похоже, что Ливи пока не торопится, – заключила Энн. – Но теперь меня тревожит Дени Викерс. Неужели она собирается сбить меня с ног? Вот сейчас этот маленький укол – про избирателей в округе Хэла, как они «увидят меня в таком виде». Может, это намек?

– Проклятье, – заявила Канда, – что за грязная дрянь!? – Она удивилась сама на себя, что реагирует с такой горячностью. Уже долгое время ее вообще никто не интересовал, ничьи проблемы ее не волновали; а уж если речь зашла бы о привилегированной белой женщине, то и подавно. А еще Канду поразило, что впервые в жизни она забыла про цвета. «Путницы» не делились на черных и белых; и она просто уже забывала думать, кто есть кто и какой. Все они были просто женщинами с опасными и смертельными пристрастиями. А забыв про цвет кожи, она стала и более терпимой к себе самой. Перестав так остро сознавать «белокожесть» других, она не испытывала и глубинной ненависти к самой себе за черный цвет кожи.

– Грязная или нет, – сказала Энн, – но я не очень-то представляю себе, что мне с этим делать. Остается только молиться, что Дени Викерс не собьет меня с ног. Стиви, кажется, думает, что все будет в порядке. – Энн пожала плечами. – Хорошо бы. Ты не хуже меня понимаешь, что может сделать пресса из моих проблем.

Да, подумалось Канде, она знала это слишком хорошо – пресса и телевидение могут моментально Я превратить тебя в звезду, а потом так же быстро сделать тебя бывшей. Разумеется, она и сама немало помогала им в этом своим скандальным поведением. Но ведь Энн совсем другое дело. Она не заслуживает участи быть измазанной дегтем и ощипанной ради повышения телевизионного рейтинга какой-нибудь тележурналистки или увеличения тиража журнала. Хэл Гарретсон был человеком, который хотел помогать другим, и его жена тоже была такой. Канда не очень-то жаловала политиканов, однако Гарретсон был кое-кем побольше, чем просто паровой свисток и пустые обещания. Черт возьми, он все еще воевал за гражданские права, хоть все остальные в Вашингтоне и делали вид, будто сражение уже проиграно.

– Энн, – сказала Канда, – если Дени Викерс разинет свою громадную пасть, ты должна дать ей сдачи. Только не нужно сдаваться и смиряться с этим.

– Я не собираюсь сдаваться. Но только если речь идет о телевидении, то это битва на проигрыш.

– Битвы, которые бывают проиграны, еще и не начавшись, это те, где одна сторона сразу сдается. Не обращай внимания на счет. Разве твоя мать никогда тебе не рассказывала историю про Давида и Голиафа?

Энн улыбнулась, несмотря на тревогу, представив себя с пращой в руке, нацеленной прямо в холодный серый глаз всевидящей кинокамеры Дени.

– Если мне не говорила мать… но уже точно говорил Хэл, – ответила Энн, нарезая новую головку салата-латука. – Я слышу это от него каждый раз, когда ему приходится подниматься на холм и бороться за какой-нибудь новый билль, который будет стоить денег, чтобы создать либо дома с низкой квартирной платой, либо бесплатные столовые для бедняков. Но не будем беспокоиться пока насчет Дени. Может, все и обойдется. Расскажи лучше, как у тебя дела. Я знаю, как тебе было тут тяжело в первую неделю. Если я могу тебе чем-нибудь помочь…

Канда признательно кивнула в ответ на предложение Энн. Она понимала, что оно было искренним и реальным, как и сама Энн Гарретсон.

– Все у меня немного просветляется. – Канда помолчала, вспоминая тысячи рухнувших возможностей. – Только ведь мы никогда не знаем, чем закончится кино, до самых последних кадров, верно? Так что все еще впереди.

Энн положила нож и поглядела на Канду.

– Останови меня, если я скажу что-то не так, – сказала она, – однако, может, ты прошла больший путь, чем думаешь. Я заметила кое-какие перемены к лучшему в тебе.

– Действительно? – робко спросила Канда, удивляясь, что кто-то другой, а не только персонал, наблюдают за ней. – А какие перемены?

– Ну… ты не кажешься больше такой замкнутой, как раньше. В первый день, когда ты пришла в группу, ты вела себя так, словно не собиралась не только говорить, но и слушать. Но через какое-то время я заметила, что ты прислушиваешься, пусть даже пока и молчишь. Ты даже выглядишь теперь по-другому. Лицо уже не такое напряженное. И ты уже не выглядишь… постоянно сердитой.