Виктория Рутледж - Взрослая жизнь для начинающих

— Да уж. — Айона попробовала вспомнить, как ей жилось раньше, и поняла, что не жила одна с тех пор, как поступила на первый курс. Убирать брошенное Ангусом в кровати нижнее белье было таким же привычным делом, как мытье унитаза. Она немного обрадовалась, что и другие мужчины оставляют в кровати трусы.

Что, собственно, еще важнее, надевают на ночь трусы. Тут ее потрясла неизбежная эротическая мысль о том, каково спать в одной кровати с мужчиной, который не надевает трусов. Она не могла представить, что Габриэл спит в трусах. Интересно, можно ли об этом спросить у Тамары? А надевает ли на ночь трусы Нед?

Она нахмурила лоб. А нужно ли ей это знать?

Мэри мигнула фарами, приветствуя мать с ребенком, которые шли по другой стороне улицы.

— Может быть, у меня сейчас пошла вторая волна шока. Может, на следующей неделе мне снова станет намного хуже. Не знаю. Мне нравится уже то, что я перестала постоянно плакать. Очень помогает, когда все время занимаешь себя какими-то делами, — пусть я сейчас говорю совсем как моя бабуля и мне это совершенно не нравится. В эти выходные я поставила перед собой масштабную задачу — покрасить гостиную… Думаю, что покрашу ее в темно-красный, как у тебя на кухне.

— А Джим знает, что ты покрасишь ее красным? — спросила Айона, на мгновение забыв о вопросе ночного облачения Неда. В последний раз, когда он с ней занимался, на заднем сиденье лежало выстиранное белье. А были ли там трусы-боксеры?

Мэри издала совершенно не подобающий леди саркастический звук.

— Я не думаю, что он станет возражать. Да пусть он даже решит, что я собираюсь у себя устроить самого высшего класса притон. То есть, я хочу сказать, он так и не принес никаких штор, и из окна его спальни можно прекрасно видеть, что у меня творится. Хорошо еще, что я не расхаживаю по квартире, одетая только в сапоги по колено…

Айона вздрогнула.

— Пока не расхаживаю, — добавила Мэри.

Айона на мгновение зажмурилась. Это совсем не та убитая горем брошенная жена, рыдающая над свадебным альбомом, которую все себе воображали. Да наверно и в начальной школе Святого Ансельма не такой представляют Мэри Давенпорт в ее свободные часы.

— Ну, я могу спросить у Ангуса, не осталось ли у него краски, чтобы ты могла вначале попробовать и посмотреть, как это будет выглядеть. Он всегда сохраняет остатки краски на случай, если придется что-то подновить. — Она замолчала, сомневаясь, насколько уместно говорить об умельце Ангусе, мастере на все руки, поскольку просто напрашивалось сравнение с абсолютной бесхозяйственностью Криса.

Внутренний голос тихо намекнул ей, что она-то хотела покрасить кухню в белый и голубой, под веджвудский фарфор. Но Ангус решил придать кухне вид скотобойни, — для чего вылез из постели в три часа ночи, чтобы к тому моменту, когда она встанет и возмутится, все было уже сделано. Ну, все выглядело так здорово, что она не стала особенно злиться, выйдя с утра на кухню, но при этом ей все-таки показалось, что по ней слегка проехались паровым катком.

Еще более тихий голос у нее в голове запоздало спросил: а не слишком ли невозмутимой кажется Мэри, но эту мысль тут же захлестнуло значительно более увлекательное перечисление всех черт Ангуса, которые напоминали о Гитлере.

— Разве тебе не следует убедить меня, что я не имею права быть в столь радостном расположении духа? — бодро спросила Мэри.

— Зачем? Мне кажется, ты не сомневаешься в своих взглядах. — «Зачем он вообще так заморачивался, предлагал мне самой выбрать цвета по таблице, если все равно всегда красил в тот цвет, который сам считал нужным?» — все еще клокотала Айона.

— Ну, ты же у нас передовик в области семейного счастья.

Что? Айона снова переключила внимание на Мэри и подняла руки. Ей казалось, что она ступает по тонкому льду.

— Кто же может знать, что происходит в чужой семье? И кто я такая, чтобы утверждать, что брак — это не отжившая средневековая традиция, совершенно не соответствующая психологии человеческого поведения?

Брови Мэри загадочно выгнулись, поднимаясь над оправой очков.

— Хорошо бы ты за рулем делала такие крутые повороты, подруга.

— Что?

— Да так, ничего.

— Что? — Айона повернулась в своем ковшеобразном сиденье, насколько могла. На лице Мэри, под солнечными очками, сияла широкая алая улыбка. Как мило. А чему же она все-таки улыбается? — В чем дело? Над чем ты сейчас скалишь зубы? Или у тебя в сиденье что-то встроено, а я не знаю?

Мэри на мгновение оторвала взгляд от дороги и опять столь же таинственно вскинула бровь. Она казалась веселой и хитрой и выглядела такой хорошенькой, какой ее давно уже не видели.

— Так что? — взвыла Айона. — Теперь я понимаю, что чувствует Тамара, когда до нее не доходят шутки! К чему именно ты клонишь, а?

— Ой, Айона, не надо так остро все воспринимать. Я просто имела в виду… — Мэри, все так же улыбаясь, выдохнула, как бы говоря: «Не стоит больше об этом», и махнула руками. — Чувствуешь такую невероятную свободу, когда делаешь то, что тебе не следует делать, и признаешь, что тебе это нравится. Когда Крис уехал, мне было поначалу так плохо, — ну ты же видела, на что я была похожа. Я ни с кем не могла разговаривать, не хотела рассказывать об этом родителям, не могла признаться самой себе в том, что очень рада его отъезду, потому что, как мне казалось, признаться в этом означало самой стать другим человеком, а я уже забыла, какой я могу быть. Но я была рада. Очень рада. У меня как будто гора с плеч свалилась, скажу я тебе. А еще я сбросила примерно пол-стоуна[74], — добавила она уже более непринужденно. — Ты заметила?

— Это вредно для здоровья, — сурово сказала Айона.

— Да не беспокойся, я уже снова все набрала. Господи, что за чудо это мороженое «Уоллз»!

— Мэри, ты сейчас врежешься в эту машину.

— Не врежусь. Я все время так радуюсь, мне кажется, что кругом столько замечательных возможностей, о которых я успела забыть…

От слов Мэри насчет возможностей Айоне почему-то стало нехорошо.

— А что он сказал по поводу твоего переезда? — спросила она, испытывая какое-то ужасное стремление заставить Мэри так же запутаться в своих чувствах, погрузиться в ту же сумятицу, которая бушевала в груди у нее самой.

Улыбка исчезла с лица Мэри.

— Он ничего не сказал. Я же говорю, мы беседовали совсем чуть-чуть. Он не вдавался в подробности, все время зевал и говорил мне, какой у них там уже поздний час.

— А ты сообщила ему, что и у тебя час был весьма поздний?