Чужие. Променявший на чужих детей (СИ) - Альма Смит

— Мне нужно было быть с вами, — он садится рядом, кладет голову мне на плечо. — Мам, что на завтрак?

— Все, — улыбается Зарема. — Лепешки, яйца, сыр. Ешьте.

Мы завтракаем втроем, и это так обыденно и так правильно, что я ловлю себя на мысли: я хочу так каждое утро. Хочу просыпаться здесь, пить кофе на этой кухне, смотреть, как Ахмед хмурится спросонья, как Зарема хлопочет у плиты.

— Сегодня поедем за Лейлой, — говорит Ахмед, отодвигая тарелку. — Надо выполнить обещание.

— Я с тобой.

— Знаю, — он улыбается. — Ты теперь везде со мной.

— И не надейся отвязаться.

Он смеется, целует меня в висок.

— И не надеюсь.

Дорога в Дагестан занимает несколько часов. Ахмед ведет машину, я сижу рядом, за окном мелькают горы, ущелья, маленькие аулы на склонах.

— Расскажи мне о ней, — прошу я. — О Лейле.

— Что рассказывать? — он пожимает плечами. — Она такая же жертва, как и мы. Аслан сломал ей жизнь, когда она была еще девчонкой. Заставил выйти замуж за нелюбимого, потом развел, детей забрал под свой контроль. Она боялась его. До дрожи.

— А ты?

— Что я?

— Ты ее... ну...

— Сумая, — он поворачивается ко мне. — Ты ревнуешь? К Лейле?

— Нет, — быстро отвечаю я. — Просто интересно.

— Врешь, — он усмехается. — Ревнуешь. И это приятно. Но можешь не ревновать. Между нами ничего не было никогда. Она для меня — как сестра, которой у меня нет. Я жалел ее. Помогал, чем мог. И все.

— А она?

— Что она?

— Она к тебе ничего не чувствовала?

Ахмед вздыхает.

— Сумая, мы сейчас едем к женщине, у которой сломана жизнь. У которой отец — чудовище, а дети — единственное, что у нее есть. Думаешь, ей есть дело до каких-то чувств? Она выживает. Каждый день.

Я молчу. Мне становится стыдно за свою ревность.

— Прости, — шепчу. — Я дура.

— Ты моя дура, — он берет мою руку, целует пальцы. — И я люблю тебя любую — ревнивую, глупую, умную, красивую. Всю.

Мы въезжаем в небольшой поселок. Ахмед останавливается у аккуратного домика с палисадником.

— Здесь, — говорит он. — Пойдем.

Лейла открывает дверь не сразу. Сначала долгий взгляд в глазок, потом щелчок замка, и вот она стоит на пороге.

Я вижу ее впервые. Худощавая, темноволосая, с огромными глазами, в которых застыла тревога. На вид — чуть за тридцать, но выглядит старше — жизнь потрепала.

— Ахмед, — выдыхает она. — Ты приехал. А это...

— Это Сумая, — представляет он. — Моя жена.

Лейла смотрит на меня. В ее взгляде — страх, вина, надежда. Смесь всего сразу.

— Заходите, — тихо говорит она. — Дети у соседей, можем поговорить спокойно.

Мы заходим в маленькую, но чистую комнату. Лейла садится на диван, жестом приглашает нас.

— Я знаю, зачем вы приехали, — начинает она. — Мне звонили. Отец... он хочет видеть нас?

— Да, — кивает Ахмед. — Он сдался. Но перед тем, как его увезут, просит встречи. С тобой и детьми. Хочет просить прощения.

Лейла криво усмехается.

— Прощения. От него? Никогда не думала, что услышу это слово.

— Люди меняются, — осторожно говорю я. — Даже такие.

Она смотрит на меня. Долго, изучающе.

— Ты, наверное, ненавидишь меня, — говорит она. — Из-за того, что случилось. Из-за того, что я сделала.

— Я не ненавижу, — отвечаю я. — Ахмед рассказал мне правду. Ты не виновата.

— Не виновата? — она горько усмехается. — Я опоила твоего мужа. Я легла с ним в постель по приказу отца. Я разрушила вашу семью. И после этого ты говоришь, что я не виновата?

— Ты боялась за детей, — твердо говорю я. — Ты защищала их. Это не оправдание, но это объяснение. И я тебя понимаю.

Лейла закрывает лицо руками. Плечи вздрагивают. Она плачет — беззвучно, тяжело.

— Прости меня, — шепчет она. — Пожалуйста, прости. Я каждую ночь молюсь, чтобы вы простили. Я не хотела... я не...

Я встаю, подхожу к ней, сажусь рядом. Обнимаю за плечи.

— Тише, — говорю я. — Тише. Я простила. Мы оба простили. Все хорошо.

— Как может быть хорошо? — она поднимает заплаканное лицо. — Я столько горя принесла...

— А теперь ты принесешь мир, — отвечаю я. — Своему отцу. Своим детям. Себе. Поехали с нами. Дай ему шанс попрощаться.

Лейла смотрит на меня. В ее глазах — неверие, надежда, страх.

— А если он обманет? Если это ловушка?

— Это не ловушка, — вмешивается Ахмед. — Он под конвоем. Мы будем рядом. Я не дам вас в обиду.

Она долго молчит. Потом вытирает слезы и встает.

— Я возьму детей, — говорит она твердо. — Пусть видят. Пусть запомнят деда. Каким он стал, а не каким был.

Мы ждем, пока она собирается. Слышно, как она говорит с детьми в соседней комнате, как они радостно вскрикивают, узнав, что поедут с мамой.

— Ты хорошо с ней говорила, — тихо говорит Ахмед. — По-человечески.

— Она не враг, — отвечаю я. — Просто запуганная женщина.

— Ты удивительная, Сумая.

— Знаю, — улыбаюсь я. — Ты мне уже говорил.

Обратная дорога проходит в тишине. Дети Лейлы — мальчик лет восьми и девочка лет шести — сидят сзади и смотрят в окна. Лейла сжимает мою руку, когда мы подъезжаем к месту встречи.

— Я боюсь, — шепчет она.

— Я рядом, — отвечаю я. — Мы все рядом.

Встреча назначена на нейтральной территории — в небольшом кафе на въезде в Грозный. Руслан уже там, с людьми. Аслан сидит в отдельном кабинете под присмотром.

Когда мы заходим, он поднимает глаза. Увидев Лейлу и детей, вздрагивает. В его лице что-то меняется — исчезает жесткость, появляется... боль? Тоска?

— Лейла, — голос его хриплый. — Дочка...

Лейла замирает на пороге. Дети жмутся к ней.

— Проходите, — тихо говорит Руслан. — Мы будем снаружи.

Мы с Ахмедом выходим, оставляя их наедине. Садимся за столик в общем зале, заказываем чай.

— Как думаешь, о чем они говорят? — спрашиваю я.

— Не знаю, — Ахмед качает головой. — О прошлом. О будущем. О том, что уже не исправить.

— Ты веришь, что он раскаялся?

— Не знаю, — повторяет он. — Но он попросил о встрече. Он мог просто сбежать, рискнуть. Но не стал. Ради них.

Через полчаса дверь кабинета открывается. Лейла выходит, ведя детей за руки. Глаза у нее красные, но на лице — какое-то новое выражение. Облегчение? Покой?

— Он просил передать спасибо, — говорит она тихо. — Вам обоим.

— Что теперь будешь делать? — спрашивает Ахмед.

— Жить, — она слабо улыбается. — Впервые в жизни — просто жить. Детей растить. Работу искать. У меня ведь ни профессии, ничего. Отец не дал.

— Я помогу, — говорит Ахмед. — Работа найдется. И жилье.

— Спасибо, — она смотрит на него, потом на меня. — Спасибо вам обоим. Если бы не вы...

— Если бы не мы, ничего бы и не было, — перебиваю я. — Но теперь есть. Иди. Живи.

Она кивает, забирает детей, уходит. Я смотрю ей вслед и чувствую, как отпускает последнее напряжение. Последний узел развязан.

Мы едем домой. За окном уже вечер, горы подсвечены закатным солнцем. Ахмед ведет одной рукой, второй сжимает мою ладонь.

— Устала? — спрашивает он.

— Нет. Странно... но нет. Спокойно.

— Потому что все закончилось, — говорит он. — По-настоящему.

— Да.

Дома нас встречает Аниса. Она бросается на шею, обнимает, целует.

— Мама, папа! Я соскучилась! Вы долго!

— Мы тоже соскучились, солнышко, — я прижимаю ее к себе. — Как ты тут?

— Хорошо! Мы с бабушкой лепили пирожки! И гуляли! И я видела барашков!

— Барашков?

— Во дворе у соседей, — поясняет Зарема. — Маленькие такие, пушистые. Аниса в восторге.

— Я хочу барашка! — заявляет дочь. — Мам, можно?

— Барашка? — я смотрю на Ахмеда.

— Купим, — смеется он. — Будет тебе барашек. Только не сейчас, а когда подрастешь немного.

— Я уже большая!

— Большая, — соглашаюсь я. — Но барашек требует ухода. Нужно кормить, поить, гулять. Ты готова?

Аниса задумывается. Потом важно кивает.

— Готова. Я буду хорошей мамой для барашка.