Развод. Зона любви - Ульяна Соболева

не отвечаю. Я знаю, что это не вопрос.

Мамка молчит, будто давая мне время осознать, где я нахожусь, а потом откидывается на локоть, сигарета покачивается в пальцах.

— Ты думаешь, что если Горин тебя прикрыл, то ты тут королева?

Я чувствую, как в животе скручивается тугой узел. Я знала, что этот разговор рано или поздно случится.

— Я так не думаю.

— Хорошо. Потому что это не так. Тут королева одна.

Я держу спину прямо, ощущая, как на меня смотрят другие. Они ждут, что я сорвусь, начну оправдываться, делать ошибки.

Мамка затягивается, ее губы кривятся в ленивой усмешке.

— Ты мне скажи, Барыня. Ты с Горином что, правда спишь?

Удар без ножа.

Я чувствую, как напряглись мышцы, как внутри все сжалось от этой грязной, прямой формулировки.

Я смотрю ей в глаза, не моргая.

— Нет.

Она выпускает дым мне в лицо и улыбается.

— Ну и дура.

Я не дергаюсь, не отворачиваюсь, когда дым ударяет в лицо. Глаза немного режет, но я держу взгляд ровным. Я не дам ей увидеть ни смятения, ни злости, ни, тем более, страха.

Мамка изучает меня, как зверь, обнюхивающий добычу, решая — сожрать ее сразу или поиграть подольше.

— Значит, не спишь. — Она чуть улыбается, будто довольна этим ответом, но в глазах нет ни капли доброжелательности. — А он на тебя смотрит, как на женщину. Это все видят. Даже я.

Я сглатываю, но продолжаю молчать.

— Знаешь, сколько баб пытались к нему подлезть? К Горину? — Мамка наклоняется вперед, голос понижается, становится опасно спокойным. — А он ни на одну даже не глянул. За столько лет.

Меня бросает в жар, но лицо остается спокойным. Она проверяет, задевает, ищет слабину.

— А тут появилась ты. И он вдруг стал ходить вокруг, прикрывать, вытаскивать. Случайность?

Я не отвечаю.

— Ты ему дала?

Голос Мамки — почти шепот, но в нем больше силы, чем в любом крике.

— Нет.

— Значит, дашь.

Я стискиваю челюсти, Мамка видит это и смеется — тихо, сдавленно, как будто развлекается.

— Ты, конечно, можешь играть в гордость, но ты уже на крючке. Я вот что тебе скажу, Барыня. Если ты умная, ты это использовала бы.

Она медленно тушит сигарету о край койки, все так же глядя на меня.

— А если ты дура — тебя рано или поздно сожрут.

Я чувствую, что каждая из женщин, сидящих в этой камере, смотрит сейчас только на нас. Они ждут.

Мамка отклоняется назад, берет кружку, пьет чай, как будто разговор уже закончен.

Я понимаю, что меня отпускают.

Но еще больше я понимаю другое.

Если я ошибусь — мне конец.

Мамка молчит, продолжая пить чай, но я чувствую — разговор не закончен.

Она смотрит на меня иначе. Уже не как на жертву, не как на случайную шавку, которая случайно сюда попала. Она оценивает.

— Ты держишься хорошо, — наконец говорит она, отставляя кружку. — Но долго так не протянешь.

Я приподнимаю бровь, но не отвечаю.

— Не потому что ты слабая. Просто тюрьма — это стая. Если ты без стаи — ты мясо.

Я сжимаю пальцы на коленях.

— Ты предлагаешь мне что? Найти стаю?

Мамка ухмыляется.

— Я предлагаю не делать глупостей.

Она затягивается, потом смотрит на меня.

— Кобра тебя ненавидит, но Кобра — это шавка. Ее можно задавить, если знать, как.

Я чуть щурюсь.

— Ты хочешь, чтобы я ее задавила?

Мамка хмыкает, выпуская дым в сторону.

— Ты мне нравишься, Барыня. Ты не паникуешь, не визжишь, не скулишь. Ты не из этого дерьма, но и не сломалась сразу. Это интересно.

Я не расслабляюсь, но внутри что-то теплое просачивается сквозь напряжение.

— И что ты хочешь?

Она чуть улыбается.

— Пока просто смотрю, на что ты способна.

Я понимаю — это предложение.

Она может меня защитить.

Но я не знаю, какой будет цена.

Мамка затягивается медленно, смотрит на меня с ленивым прищуром. В воздухе стоит напряжение, но уже не то, что раньше. Она больше не видит во мне добычу. Она видит — игрока.

— Пока что заступаться за тебя не собираюсь…, — наконец говорит она, выпуская дым, — но и смотреть, как тебя жрут, я тоже не хочу. Ты мне интересна, Барыня. А интерес — это уже кое-что.

Я молчу, но внутри все напрягается. Предложение будет. Я это чувствую.

Мамка делает паузу, будто нарочно растягивает момент.

— Скажу прямо. Если ты хочешь выжить, тебе нужна крыша. Я могу ею стать.

Я поднимаю взгляд.

— Но просто так я ничего не делаю.

Она усмехается, тушит сигарету о край койки, потом подается вперед, смотрит прямо в глаза.

— Ты умная. Красивая. Грамотная. Женщина, которая жила другой жизнью.

Я не двигаюсь.

— Мне нужен человек, который умеет работать с головой, а не только с кулаками. Я хочу, чтобы ты стала моими глазами и ушами.

Меня бросает в жар.

— Ты предлагаешь мне стать стукачкой?

Мамка смеется, качает головой.

— Ой, ну не надо этих слов. Стукачи долго не живут, а я предлагаю тебе другое. Ты будешь знать, кто с кем мутит, кто несет, кто с кем договаривается. Не для охраны. Для меня.

Она наклоняется ближе.

— Я даю тебе защиту, Барыня. А ты даешь мне информацию.

Я смотрю ей в глаза.

Соглашусь — буду под ее крылом. Откажусь — я снова одна.

Мамка не торопит.

Она просто ждет.

Я выдерживаю паузу. Тяжелую, почти осязаемую. Мамка смотрит спокойно, уверенно, будто уже знает, какой ответ я дам. Но я не та, кто станет плясать под чужую дудку.

— Нет.

Одно слово, но оно отдается в камере, как выстрел.

Мамка не моргает. Она смотрит на меня, щурится, потом медленно улыбается.

— Вот оно как.

Я не опускаю взгляд.

— Я не стану ни за кем наблюдать. Я не сука и не шестерка!

Мамка кивает, лениво откидывается назад, снова тянется к кружке.

— Мне нравится твоя гордость, Барыня. Знаешь, почему? Потому что ты умеешь стоять на своем, даже когда тебе страшно.

Она делает глоток, потом снова встречает мой взгляд.

— Поэтому сегодня тебя переведут в мою камеру. Теперь ты под моей защитой.

Я на секунду перестаю дышать.

— Но я…

— Ты не поняла? — Мамка усмехается. — Мне нахер не нужны крысы. Я проверяла тебя. Теперь я уверена.

Она тушит сигарету, поднимается и смотрит на меня сверху вниз.

— Ты мне нужна такой, какая ты есть. Цельной. Сильной. Гордой. Теперь я твоя крыша. И если кто-то снова сунется к тебе — он будет иметь дело со мной.

Я