Полуночные поцелуи (ЛП) - Бенедикт Жанин

— Настолько плохо, да? — Он ерзает, чтобы снова сесть прямо.

— Это произошло слишком быстро, чтобы быть плохим.

— Уф. — Резерфорд сочувственно похлопывает меня по колену.

— В этом нет ничего особенного. Подобное случается. Но как насчет тебя? — Я облизываю губы, пробуя ягодный вкус моего ночного бальзама. — Когда ты потерял свою девственность?

— Это произошло в кузове моего грузовика. Мы с моей школьной подружкой любовались звездами, когда она сказала, что хочет заняться сексом. Это было чертовски неловко, и я продержался недолго, но уверен, что был не так быстр, как твой парень.

— О, поверь мне. Никто не может быть так же плох, как Дэррил. — Даже после первого раза это было ужасно и быстро. Только после Ника мои сексуальные контакты стали по-настоящему приятными, и именно Джамал пробудил некоторые из моих более… уникальных предпочтений.

Наш разговор проходит на разные темы, поскольку мы быстро переключаемся с одной темы на другую. Это глупое дерьмо, то, о чем мы говорим. Время убегает без малейшего предупреждения. Я с трудом осознаю, насколько мне это нравится, пока мы лениво не растягиваемся поверх одеяла, хихикая над шуткой, которую он устроил над своим соседом по комнате. Именно тогда я понимаю, что Рэйвен перешла от безделья рядом со мной к сидению у него на коленях.

Я чувствую себя преданной, пусть даже в моем сердце что-то трепещет.

* * *

У Резерфорда на спине мозаика татуировок. Все видимое пространство отделано обугленным черным никелем. Там едва ли найдется участок кожи, который не был бы отмечен, и я сбита с толку тем, что только сейчас заметила, насколько замысловато и красиво это произведение искусства.

— Черт. Тебе, должно быть, действительно нравятся татуировки.

— Да. — Мышцы на его спине напрягаются, когда моя рука нависает над кожей. Мой рот приоткрывается от удивления, когда я пытаюсь описать картины, изображенные на нем. Само по себе его телосложение — шедевр, и иметь еще один набор абстрактных работ, выгравированных на его коже… Я имею в виду, мог ли этот парень стать еще сексуальнее? Я как раз собираюсь спросить его, что означают татуировки, учитывая, как плохо я могу разобраться в собранных вместе узорах, когда он заговаривает, не сводя с меня глаз:

— У тебя есть татуировка?

Рука, скользящая по волоскам на его коже, немедленно отдергивается. Неужели я действительно была так близка к тому, чтобы коснуться его? И я откатываюсь от него, пока не оказываюсь на другом краю кровати. Нацарапанное имя, напечатанное под моей левой грудью, испачканное над сердцем, покалывает.

— Ага.

Все еще глядя вниз, он придвигается ближе.

— Где?

— Это секрет, — тихо говорю я, прикладывая палец к губам.

Он издает горловой звук и тянется вверх, чтобы оттолкнуть его, затем снова засовывает руку под подушку, его лицо внезапно появляется передо мной. Кончики наших носов соприкасаются, а тяжелое дыхание смешивается.

— Секрет? Я люблю секреты. — Он соответствует моей приглушенной громкости. Его близость наэлектризовывает, и мой затуманенный усталостью разум изо всех сил пытается понять, кто он для меня.

— Я тоже.

— Тебе тоже нравится делиться?

— Не особенно.

— Но делиться — это значит заботиться.

— У тебя сложилось впечатление, что мне не все равно? — Он не отвечает, но ясно, что так оно и было. Я щелкаю себя по щеке в притворном беспокойстве. — О… О, Форди. Ты наивный, очаровательный маленький мальчик. — Я протягиваю руку, чтобы ущипнуть его за щеки, но он учтиво избегает меня.

— Я мог бы просто… — Одна из его рук выскальзывает из-под подушки и скользит по матрасу. Его прикосновение ползет вверх по изгибу моей талии и проскальзывает под рубашку. Мой пульс замедляется, сбиваясь с ритма. Дыхание прерывается. Мозолистые подушечки его пальцев так приятно ощущаются на моей коже.

— Соблазнить меня? — Я заканчиваю за него, когда ладонь скользит по ложбинке моей груди, достигая края плеч, мой голос срывается в предвкушении.

Он кивает и моргает медленно, намеренно. Если Резерфорд был близок раньше, то происходящее сейчас невозможно описать. Его губы касаются моих, не прижимаясь, но задерживаясь. Остальные части наших тел расположены под углом друг к другу, но это не имеет значения, поскольку я все еще чувствую его повсюду. Рот наполняется слюной. К счастью, у меня достаточно здравого смысла, чтобы не потеряться в его сексуальной привлекательности и обаянии.

— Это мило, что ты думаешь, что оказываешь на меня влияние, Форди.

* * *

— Могу я спросить тебя кое о чем невероятно странном?

Он смотрит на меня с любопытством, но в его взгляде светится хорошее настроение. Или, может быть, мне так кажется.

— Дерзай. — Что-то внутри меня хочет большего от нашего разговора. Может быть, я хочу, чтобы это закончилось на более существенной ноте, чем то, что телепузику могло сойти с рук убийство. Он говорит: «По». Я говорю: «Тинки-Винки».

Ни один ублюдок не стал бы жить без преступлений, когда Вселенная обошлась с ними так грязно, даровав имя Тинки-Винки.

— Что ты всегда хотел сделать, но никогда не делал?

Резерфорд не колеблется в своем ответе.

— Легко. Я хочу, чтобы меня баловали, как хорошенькую маленькую принцессу.

Я смеряю его пустым взглядом.

— Будь серьезен, Форди.

— Я серьёзен. — Он кладет щеку на ладонь.

— Меня никогда не баловали и не заботились обо мне. И, черт возьми, я хочу этого. — Последнюю часть он произносит как старый южанин.

Грубый комментарий вертится у меня на кончике языка, но он снова смотрит на меня этими глазами, теми же глазами, которые вынудили меня позволить ему остаться, и я знаю, что в его признании есть нечто большее. Итак, я проглатываю это и одобрительно киваю.

— Это справедливо. Нереально и, вероятно, никогда не произойдет, но сердце хочет того, чего оно хочет.

— Пожалуйста, воздержитесь от своей поддержке. Я не могу вынести этого всепоглощающего энтузиазма.

Я машу рукой в воздухе движением, похожим на поклон.

— А как насчет тебя? Что ты всегда хотела сделать, но никогда не делала?

Я на мгновение задумываюсь, ломая голову в поисках ответа, который не был бы тем, что вертится у меня в голове. Но когда проходит дюжина секунд, а никакой другой мысли в голову не приходит, я отвечаю честно.

— Кемпинг.

— Ты никогда не ходила в поход?

Я качаю головой.

Он разглядывает меня и ухмыляется.

— Ты должна сходить. Ты бы хорошо смотрелась в походных ботинках.

— Я бы хорошо выглядела в чем угодно.

— Или ни в чем.

Мой желудок переворачивается от взгляда, которым он одаривает меня, его глаза задерживаются на всех частях меня, которые он уже запомнил.

Он быстро приходит в себя, прогоняя жаркую атмосферу, продолжая спрашивать.

— Почему ты хочешь пойти?

— Я должна была пойти, э-э, сразу после окончания средней школы, но возникли обстоятельства, и я не пошла. — Я не рассказываю больше. Не хочу этого делать. Не думаю, что я смогу. Пустая боль, которая пронзила меня ранее на вечеринке, возвращается, и я прижимаю руку к груди, поверх татуировки, как будто это успокоит жжение. Этого не происходит, и я остаюсь думать, черт возьми, это была глупая идея. Почему я не могу просто закончить вечер на телепузиках?

— Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь отправиться в поход, — вот и все, что говорит Резерфорд. Резонанс его голоса нежный, почти капризный, как будто он знает. Как будто он посвящен во внутреннюю работу моего разума и сердца. Но это не так, и я выдумываю разные вещи, пытаясь найти глубину в связи, которая существует, но которая в лучшем случае поверхностна.

— Надеюсь, тебя тоже побалуют.

Именно тогда мы решаем лечь спать. Никто из нас ничего не говорит, мы просто переворачиваемся на бок, возвращаясь в те позиции, в которых были вначале.

— Знаешь, ты классный парень, — говорю я ему. Я хочу, чтобы он это знал. Когда завтра мы расстанемся и больше никогда не увидимся, я хочу, чтобы он знал, что эта девушка по имени Мириам, с которой у него однажды был секс, у которой есть черная кошка по кличке Рэйвен и запас фруктовых рулетов и леденцов под кроватью, считала его крутым.