Сплетенные - Калли Харт

— Ладно, — говорит она. — Да, полагаю, нам лучше зайти внутрь.

— Один процент. Мило.

Как только входим, Лэйси угощается хлопьями Пиппы, а Майкл осматривает квартиру, грациозно перемещаясь из комнаты в комнату. Я вхожу в квартиру последней, за очень смущенной Пиппой.

— Какого черта он делает? — шипит она. — И как, черт возьми, ему удается так двигается? Он похож на профессиональную балерину, переборщившую со стероидами.

Она права.

— Он проверяет квартиру, — сообщаю я ей.

Она оборачивается, впиваясь в меня враждебным взглядом.

— Ища людей, которых хочет убить? Разве он не сказал, что не часто этим занимается?

— Да, обычно так и есть. Послушай, Пип, мы можем…

— Прости.

Я замираю.

— Что?

За все время нашего с Пиппой знакомства, она никогда не произносила этих слов таким образом. Да, мы обе иногда вели себя дерьмово по отношению друг к другу, и да, нам приходилось извиняться, но Пиппа гордая. Обычно она ходит по кругу: сожалею, что мои слова заставили тебя почувствовать… Понимаю, что это было не хорошо с моей стороны… Понимаю, к чему ты клонишь, и я могла бы…

Еще никогда Пиппа не просила прощения так очевидно. Услышав ее слова сейчас, пытаюсь понять, что упускаю из вида. Она тянется и берет меня за руки, точно так же, как в прошлый раз, когда мы сидели у нее на кухне, когда она сказала, что не понимает, черт возьми, что я делаю.

Сейчас, вспоминая все, что произошло, думаю, возможно, она была права, но…

— Мне очень, очень жаль, — говорит она. Ее лицо бесстрастно и лишено всякого выражения. Уверена, ей довольно сложно произнести подобные слова. — Знаю, что иногда бываю суперстервой. Главная Стерва из Стервотопии. Я отстой, правда. Было недопустимо и жестоко с моей стороны так набрасываться на тебя в тот день. И было очень непрофессионально копаться в прошлом Зета. Мне жаль. Пожалуйста, скажи, что простишь меня? Клянусь, что никогда больше так не поступлю. Можешь встречаться хоть с Чарльзом Мэнсоном (прим. пер.: Чарльз Миллз Мэнсон — американский преступник, создатель и руководитель общины, которая называла себя «семьей» и, по официальной версии прокуратуры США, являлась деструктивной сектой, члены которой в 1969 году, подчиняясь приказам Мэнсона, совершили ряд жестоких убийств), мне все равно, пока ты остаешься моей лучшей подругой.

Я открываю рот, не зная, что сказать. Пип произносит свою речь достаточно громко, чтобы Лэйси и Майкл услышали, но, похоже, ей плевать. Это еще больше не свойственно ей. Одно дело — сожалеть, и совсем другое — публично извиняться. Не то чтобы это имело значение: сестра Зета и его правая рука, судя по их виду, не обращали на нас внимания: Лэйси протягивает Майклу ложку полную еды, и он, что удивительно, принимает ее, они тихо переговариваются. Конечно, зная его, существует огромная вероятность того, что он услышал, взял на заметку и запомнил каждое слово.

— Мы можем вернуться к тому, как все было шесть недель назад? — продолжает Пиппа. — Нет, к черту. Давай вернемся к тому, как все было два с половиной года назад, когда единственное, о чем мы беспокоились, это экзамены и к какому врачу хотим попасть на стажировку.

— Хорошоооо. Конечно. Полагаю?

Это странно. Чертовски странно.

Плечи Пиппы опускаются, словно с них сняли груз.

— Спасибо, — говорит она, улыбаясь. — Ну же. Проходи, садись. Я приготовлю нам чай.

Я сажусь на диван, а Пип заваривает чай. Похоже, для нее это привычное дело, когда у нее гости. Лэйси отказывается, а Майкл очень грациозно принимает чашку — в отличие от Зета в доме моих родителей, — каким-то образом Майклу удается вписаться в общую атмосферу. Пип протягивает мне чашку, ту, из которой всегда пью чай, когда прихожу в гости.

— Вот. Я схожу в ванную, а потом мы сможем поговорить, хорошо?

— Хорошо.

Она долго отсутствовала. Майкл и Лэйси сидят в кресле у окна в другом конце огромной комнаты с видом на город и разговаривают, мы с Пиппой молча наблюдаем за ними. В конце концов, она заговаривает:

— Он заботится о ней, — замечает она.

— Все заботятся о ней. Трудно этого не делать.

— Хммм. Да, полагаю, ты права. Она уже призналась Зету?

Я качаю головой. Пью чай. Мы сидим в тишине какое-то время. А затем:

— Я рада, что ты здесь, Слоан. Правда рада. Думала, что пройдут месяцы, прежде чем мы снова увидимся.

— Да, все было довольно безумно. Мне необходим был здравомыслящий человек, чтобы поплакаться.

Она поворачивается на месте, хмуро глядя на меня.

— Зачем? Что случилось? Ты в порядке?

— Да, я в порядке. Ну, не в порядке, но… в порядке. Просто… Зет подслушал, как я спорила с Оливером. Он слышал… слышал, как я сказала Оливеру, что влюблена в него.

Боже, мне плохо даже от того, что говорю об этом. Какая идиотка. С самого начала я знала, что у нас не совсем обычные отношения. Они никогда не будут обычными, но, похоже, что мое глупое сердце не поняло этого. Ему каким-то образом удалось убедить себя, что традиционный фестиваль «давайте-все-влюбимся-в-Зета-Мэйфейра» вполне возможен, и отказ не принимается.

Я так поглощена тем, что ругаюсь сама с собой из-за собственной глупости, что не сразу замечаю то, что Пиппа побледнела. Она выглядит… выглядит так, словно сильно напугана.

— Ох. Да, могу представить, как это было неловко, — говорит она, поднося чашку ко рту. Она делает глоток, несмотря на то, что жидкость все еще очень, очень, очень, очень горячая. — Что он сказал?

Озадаченная, смотрю на свои руки, не зная, что ответить. Признаться, что он сбежал словно с места преступления? Хммм. Возможно, не лучшая идея.

— Он ничего не сказал по этому поводу.

— Он точно слышал ваш разговор?

Потрясенное выражение его лица невозможно выкинуть из головы.

— О, да. Он точно слышал наш разговор.

— И что ты собираешься делать?

Постукивая ногтем о край своей чашки, размышляю над ее вопросом.

— Не знаю. Все очень сложно. — Откидываю голову назад, опираясь на спинку дивана. — Все так ох*ительно сложно.

Пиппа прочищает горло. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее. Ее брови практически на уровне лба.

— Что? Что такое?

Она, вероятно, скажет, что все сложно только потому, что я позволяю этому быть сложным — что могу уйти, когда пожелаю. И я определенно должна уйти. Но она говорит совсем другое:

— Ничего. Никогда не слышала, чтобы ты так выражалась.

Ее удивила моя ругань? Я только что сказала «ох*ительно», но уверена, что выражалась при ней подобным образом. Разве нет? Не могу вспомнить.

— Прости,