Марианна Монтейро - Нежность

Среди фамилий, записанных на букву «Р», Вероника Ричардсона не нашла, а страничка с буквой «Ф» вообще отсутствовала. «Неужели он не записал адреса и телефона Фрэнка?» – расстроилась Вероника. Но этого просто не могло быть! Она вспомнила, как хвастался когда-то муж знакомством с Ричардсоном. Но тут же она вспомнила и другое…

Сразу после смерти мужа, наводя порядок в его бумагах, Вероника уже просматривала этот блокнот. Тогда-то, раскрыв его на букве «Ф» и увидев фамилию и номер телефона ненавистной ей Росы Флорес, Вероника и вырвала эту страницу.

«Проклятье! Видимо, муж записал телефон Ричардсона здесь же, и я уничтожила его… – Она больше не сомневалась в этом. – Ну, конечно, наверняка он записал его на букву «Ф», а не на букву "Р"…»

На всякий случа Вероника еще раз перелистала блокнот. Телефона Ричардсона не было.

«Что же мне делать? – в который раз задала она себе вопрос. – Моя дочь больна… И хотя мне абсолютно не хочется звонить Раулю Сикейросу, однако придется…»

Она решительно набрала номер редакции «Новедадес» и попросила к телефону сеньора Сикейроса.

Услышав в трубке знакомый голос, Вероника секунду помолчала, потом взяла себя в руки и произнесла, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее:

– Добрый день, Рауль.

– Вероника? Ты? – удивился Сикейрос.

– Да, это я, – медленно ответила Вероника. – У меня к тебе небольшая просьба, дорогой Рауль.

Сикейрос молчал, не в силах унять волнение.

– Не мог бы ты мне дать телефон Фрэнка Ричардсона?

– Господи!.. – отозвался наконец Рауль. – Вероника… ну, конечно, я дам телефон. Но зачем он тебе понадобился?

Вероника мысленно обозвала собеседника идиотом. «Неужели он все еще влюблен и вздумал ревновать? – мелькнула у нее мысль. – Ну, конечно, чем же еще можно объяснить его волнение!»

Дальнейший разговор подтвердил ее догадку.

– Вероника, я, конечно, дам тебе телефон, но прошу тебя при этом простить меня… – начал Сикейрос.

– Господи, Рауль, я совсем не сержусь ни на тебя, ни на Сольеса! – нетерпеливо воскликнула Вероника.

– Я не могу в это поверить, – собеседнику явно хотелось выговориться. – Не знаю, что со мной произошло… Ничего не скажу о Федерико, но я… Я вел себя, как последний подлец. Тогда, на твоем дне рождения, я позволил себе выпить лишнего, у меня закружилась голова, и я черт знает что наговорил тебе… Я так сожалею!

– Только не стоит еще раз вспоминать то, что я тогда услышала, – едко заметила Вероника и, с трудом сдерживая раздражение, добавила: – Рауль, мне от тебя ничего не нужно, кроме этого телефона.

– Значит, ты отдаешь предпочтение американцу? – горестно вздохнув, спросил Сикейрос. – Но ведь он женат!

– Мне наплевать, женат он или нет! – разозлилась Вероника. – У меня к нему дело. Если желаешь, могу даже сказать какое. Я хочу попросить Фрэнка о помощи…

– Но, может быть, тебе смогу помочь я? Зачем звонить в Нью-Йорк?

– В этом ты не поможешь… – Вероника чувствовала, что сейчас расплачется.

– Но какого рода помощь тебе требуется?

– Рауль, не заставляй меня плакать, дай телефон.

Она ни за что не хотела рассказывать о болезни дочери. Ей казалось, чем больше людей будет об этом знать, тем меньше у нее останется надежды на выздоровление Валентины.

– Хорошо, Вероника, – Сикейрос больше не настаивал. – Записывай…

Вероника лихорадочно схватила карандаш и листок бумаги и записала продиктованный Раулем телефон.

– Конечно, я ничего не знаю наверняка, – послышался нервный смешок Сикейроса, – однако мне кажется, я сам себе подписал приговор… Теперь ты на меня никогда и не посмотришь. Разве я могу сравниться с американцем!

Вероника поспешно перебила его.

– Господи, Рауль, не будь занудой! Когда-нибудь потом я тебе все расскажу, а теперь, извини, до свидания.

Она быстро положила трубку, опасаясь, как бы Сикейрос снова не начал изливаться.

«Вот так всегда, – подумала Вероника, – стоит только сказать мужчине, что ты на него не сердишься, как он делает далеко идущие выводы и начинает на что-то надеяться… Ну что же, будем действовать дальше, – решила она, слегка воспрянув духом. – В конце концов я еще на что-то способна».

Она набрала номер Ричардсона.

На удивление, связь с Нью-Йорком сработала быстро. Видимо, в это время суток линии были свободны. Очень скоро Вероника услышала в трубке женский голос, который что-то сказал по-английски. Веронику бросило в жар: ведь она не знает английского языка! «Видимо, к телефону подошла жена Фрэнка, – сообразила Вероника и закричала: – Извините, сеньора! Sorry! Миссис Ричардсон! Могу я попросить сеньора Ричардсона?»

– Excuse me, I don't understand, – ответила женщина виноватым тоном.

Из груди Вероники вырвался стон. Она попыталась употребить те несколько английских слов, которые пришли ей на ум, но безуспешно. В конце концов, Вероника положила трубку, надеясь, что, когда она прозвонит попозже, к телефону, быть может, подойдет сам Фрэнк Ричардсон, и она сможет поговорить с ним по-испански.

Доктор Эмилио Хорхес был доволен решением Валентины снова лечь к нему в больницу. «Это весьма интересный случай, – размышлял доктор. – Но вместе с тем рискованный. Я попробую на ней действие нового препарата. Однако надо быть поосторожней с ее родными! Особенно с матерью. Она, похоже, не слишком доверяет моим методам. Да и муж сказал, что жена обратится к столичным врачам, если после курса лечения в моей клинике наступить ухудшение… Что ж, посмотрим!» – Толстый палец Хорхеса принялся крутить телефонный диск. Доктор звонил в Мехико своему приятелю, тоже доктору, Пабло Альдо.

– Привет, Пабло! – вскричал он.

– А, это ты, Эмилио? – отозвался Альдо. – Что нового?

– Хочу посоветоваться, – доктор Хорхес решил сразу брать быка за рога. – Ко мне недавно поступила одна больная… Началось с того, что я обнаружил у нее затвердения в правой груди.

– Подозреваешь онкологическую патологию?

Хорхес шумно вздохнул.

– Ты же отлично знаешь! С нашей техникой и нашей аппаратурой ничего нельзя утверждать с определенностью. Я объявил этой больной – кстати, ее зовут Валентина Карреньо, – что опухоль злокачественная…

– Но сам ты в этом сомневаешься? – проявил проницательность Пабло.

Хорхес нахмурил брови.

– Не совсем. На процентов семьдесят уверен, что у нее рак…

– Но все-таки тридцать процентов остается?

– Конечно, все может быть.

– Так, хорошо, приятель, – сказал доктор Альдо. – А не мог бы ты мне зачитать хотя бы несколько строчек из того, что понаписал в истории болезни этой Карреньо?

– Гм, – хмыкнул Хорхес, – если ты так заинтересовался, я могу прислать тебе копию.