Жаворонок Теклы (СИ) - Людмила Семенова

— Ай да Костя! — промолвила Оля. — Так старательно тебя завоевывал, а теперь сам дал от ворот поворот! Что же это за любовь?

— Да его все это достало, Оля, — мрачно сказала Нерина. — Я целиком попала под мамино влияние, зациклилась на том, что семья у нас неполноценная, а к нему вообще перестала прислушиваться. Он всегда говорил, что муж и жена должны быть друзьями, а я, выходит, эту дружбу сама разрушила.

— Да никак ты его уже жалеешь?

— За что? — отозвалась Нерина с искренним изумлением. — Это последний из всех знакомых мне людей, кто нуждается в жалости! Уж ты мне поверь.

— Ну почему, а вдруг он теперь без любимой жены сопьется и пропадет?

— Кто, Костя Ким? — тут Нерина усмехнулась. — Да ты что, он скорее от злости расширит дело и увеличит годовой оборот на пару миллионов! Ты плохо знаешь, что это за человек: он никогда не пропадет, потому что на девяносто процентов думает о себе и на все оставшееся — обо мне. Но для него это уже весьма немало…

Женщины поговорили и обо всем, что изменилось в жизни Оли, и Нерина почувствовала, что искренне рада за подругу.

— Папа был прав, у тебя просто замечательный сын, — сказала Нерина. — Он мне признался, что только благодаря Павлику стал лучше понимать Айвара. Странно, что характером он совсем не в биологического отца пошел. Я помню этого Даню, он только с виду рубаха-парень, а по сути такой же махровый эгоист, как Костя. Всегда удивлялась, как они с Айваром находили общий язык.

— Да, ты права, — сказала Оля. — Но что тут странного, Даня же Павлика не воспитывал, и кроме того…

Тут женщина притихла и ее взгляд стал каким-то отстраненным.

— Кроме того — что? — насторожилась Нерина, но попыталась перевести это в шутку. — Тут что, есть какая-то тайна? Может, поделишься?

— Не знаю насчет тайны, я это всегда называла «Ист-Сайдская история», — произнесла Оля после небольшой паузы.

— Что это? — спросила Нерина, с трудом переваривая эти странные слова.

— «Ист-Сайдская история» — это песня Брайана Адамса о несостоявшемся чувстве, которое тем не менее навсегда остается в памяти. Можно ли назвать любовью то, как ты увидел девушку на ступенях автобуса, не решился подойти и спросить, как ее зовут, и никогда ее больше не видел? А с другой стороны как это назвать, если ты всю жизнь не можешь ее забыть? Вот он, Брайан Адамс то есть, и нашел такие слова: «это всего лишь еще одна Ист-Сайдская история»… — пояснила Оля.

— Ну ладно, это я поняла, а к тебе эта песня какое имеет отношение? — сказала Нерина, ощутив внутри какой-то странный холодок.

— Я всегда любила Айвара, Нери, — ответила Оля. — Вот так, представь себе… Как в глупом голливудском ромкоме, я любила жениха подруги.

При этих словах у Нерины внутри будто что-то треснуло, как надломившееся стекло. Так значит, она была еще более слепа к другим и к самой себе, чем представляла раньше, не предполагала, что все это оказалось не только ее историей, а затронуло и другие жизни, причем еще неизвестно, какой ценой, какой болью, какими отголосками…

На долю мгновения у нее в уме пронеслись и совсем неприглядные мысли, она понимала, что Айвар по объективным причинам не мог иметь отношения к ребенку Оли, и все же что-то ее болезненно кольнуло.

— Да не волнуйся, конечно, Павлик не от него, — улыбнулась Оля. — Теоретически он, разумеется, мог заехать в Россию спустя год, но клянусь, что этого не было. И вообще, дело совсем в другом.

— Боже сохрани, Оля, я это понимаю! Впрочем, какие я сейчас вообще могу иметь претензии, после того, как с ним поступила? Но ты меня шокировала, что есть то есть.

— Понимаю, у тебя такого и в мыслях не было, — констатировала Оля, откинувшись на спинку кресла. — Я же не подавала виду, верно?

— Да что там, — заговорила Нерина потрясенно, — тебе ведь со мной планы на свадьбу приходилось обсуждать, платья выбирать, подбадривать, улыбаться! А я под конец еще и жаловалась, что Айвар стал невыносимым, хотя он всего лишь давал добрые советы…

— Успокойся! — усмехнулась Оля. — Я понимала, что судьба так распорядилась: мне довелось полюбить того, кто уже обручен с другой. Это болезненно, не буду скрывать, но не смертельно же!

— Да уж, судьба, — сказала Нерина, растирая переносицу пальцами, как всегда делала при глубокой растерянности. — А ведь ты сама предостерегала меня от этих отношений, еще когда я звонила тебе из Эфиопии. Помнишь?

Оля подумала, затем снова улыбнулась и невозмутимо ответила:

— Да, я все помню. Странно получилось: Айвар был вроде и не в моем вкусе, потому что я всегда тянулась к простым и беззаботным парням, которые жили одним днем, гоняли на байках и не собирались взрослеть. Но разве это важно, когда встречаешь Его, видишь эти добрые, чуть испуганные глаза и из-под тебя будто вышибает почву? Когда понимаешь, что после этой встречи твоя жизнь, твоя личность уже не будет прежней? Даже если не можешь быть с ним, он все равно теперь повсюду. Ты слушаешь музыку и будто слышишь его голос, глядишь на солнечный летний лес и видишь его глаза, думаешь и адресуешь все сокровенные мысли ему одному…

Она отпила чаю и продолжала:

— Поэтому я действительно пользовалась всякой возможностью его встретить, в том числе и тем, что Даня за мной ухаживал. Но даже и не думала о том, чтобы зайти дальше, поверь на слово. Просто взглянуть, поговорить, пожать руку, — и потом до следующего утра я была счастлива. Мы много общались и в клубе, и вне его, ездили на залив вчетвером, с Митькой, встречали закат. По-моему, тебя ведь они тоже приглашали, но ты ездила редко, и только днем. Верно?

— Да, конечно, припоминаю, — согласилась Нерина, — но у меня всегда находились какие-то причины… Теперь я понимаю, что наши отношения тебе казались странными, да?

— Я не имею права давать им оценок, Нери, — строго сказала Оля. — Ведь иначе я бы никогда его не встретила, и не было бы этих вечеров у моря, когда мы разводили маленький костер, жарили сосиски, пили чай с виноградом и персиками, иногда немного вина… Даня с Митей в карты играли, они оба это дело обожают, а мы вдвоем с Айваром гуляли по воде или усаживались у самой кромки, смотрели на горизонт, на противоположный берег, и болтали. Чего он мне только не рассказывал, сколько знал о жизни, будучи чуть старше меня и