Елена Ткач - Золотая рыбка

– Ну, поехали! – И к Вере, так же вполоборота: – Хочешь, посмотри, как мы работаем. Ты пей коньяк, закусывай, не стесняйся! – говорил он с каким-то остервенением.

«МЫ! Они, значит, «мы»! А я… – Шквал пронесся в ее голове. – А я, значит, тут посторонняя! Непрошеный гость, так сказать… вломилась без стука, всех растревожила… не-е-ет, баста!»

Вскочила, схватила сумочку:

– Не буду мешать! – и вихрем в прихожую, руки в рукава, ноги в руки – и вон, на улицу…

6

В тот день Вера писать не смогла – выпила таблетку снотворного и провалилась в сон. Лишь бы не думать…

Наутро понеслась в редакцию – к Таше.

Та уже сидела в своем крохотном кабинетике, увешанном фотографиями и плакатами, нарядная и собранная, как всегда. Увидев Веру, засмеялась, покачала головой:

– Похоже, за тобой маньяк гнался!

– Гонится, мамуся, гонится, только не маньяк, а… знаешь, чушь какая-то!

– Ну, что с тобой, девочка? – Таша вышла из-за стола и обняла Веру, без сил опустившуюся на стул.

У них были на редкость доверительные отношения. Таша сразу, едва только Вера появилась в редакции, приняла ее, очень по-женски стала опекать, улаживала всяческие конфликты, которые неминуемо возникали из-за Вериного взрывного характера, учила работать, помогая обрести точность слова. Они часто вместе ездили в командировки. Вскоре Вера уже не могла представить себе жизни без подруги-наставницы.

Наталья Михайловна, Таша, была единственным человеком, которому Вера рассказала об Алексее. Ироничная, мудрая и опытная, она с ходу принялась охлаждать Верин пыл:

– Ты не спеши, приглядись к нему спокойно и будь внимательна. А то ты сразу горишь: «Ох, ах, он такой, он сякой!» Ведь так же и с Аркадием было, помнишь? И что? Сама знаешь… Больно ты влюбчивая у меня.

Сама Таша уже в третий раз была замужем, но все у нее получалось в жизни как-то спокойно, без рывков. Жили они с Верой поблизости – Таша обитала на Малой Бронной, и дом ее, поистине полная чаша, принимал, случалось, чуть ли не пол театральной Москвы. Всегда приветливая, подтянутая, она привлекала к себе людей, но при этом хорошо в них разбиралась и не позволяла обводить себя вокруг пальца.

Вера сбивчиво рассказала ей о вчерашней сцене в мастерской, потрясая сжатыми кулачками и ругая себя на чем свет стоит.

– Понимаешь, выходит, днем он меня по бульварам выгуливал, голову байками своими дурацкими морочил, а вечерком у него кувырочки с моделью… А я уши развесила! Ах, Шехтель, ах, серебряный век… И ведь влюбилась, что тут поделать – влюбилась! Ну почему все люди как люди, а я?!

– Киска, но он же художник, ты ведь не бухгалтера выбрала… Как ему без модели? Это же естественно.

– Да, но… мог он все это как-то по-другому обставить… А я себя почувствовала… как бы предметом мебели, что ли!

– Судя по тому, что ты говоришь, он и сам был не рад появлению этой, как ее?

– Карины, – выпустив пар и чуть успокоившись, прошептала Вера.

– Слушай, плюнь ты на нее! Посмотри, как дальше будет. А лучше – подальше бы от него, ну зачем тебе эта богема?

– Я, по-моему, просто пошлю его без разговоров. Конечно, лет восемнадцать – свежачок! – продолжала она без перехода. – Да посмотрю я на нее, когда ей мой тридцатник стукнет – кошка будет облезлая. Да ее к тридцати на свалку можно выбрасывать будет! Расплывется квашней, брюхо выпустит, нос еще больше загнет – лимон им в чае давить – вот на это только и сгодится его Карина!

– Слушай, ну что ты злишься! От злости дурнеют. А мы с тобой должны быть красивыми, – утешала Таша вошедшую в раж подругу. – По-моему, ты разошлась! Приди-ка в себя, Веруша!

– Я не злюсь, мамуся, а просто… Если бы он знал, какая я в постели… Ну что она знает? Что умеет?..

– Котенок! – Таша указательными пальцами зачесала Верины волосы за ушки. – Милый мой, ты и сама все знаешь… С твоим умом, талантом, с твоим-то обаянием… Да мы с тобой найдем покудрявее! Значит, недостоин он твоей женственности. Настоящее – дорогого стоит и не каждому по плечу…

– По плечу… – проскулила Вера.

– Что-что?

– Он достоин… В том-то все и дело… Достоин он! Я знаю.

– Ну, раз достоин… Слушай, – притворно вскипела Таша, – мне материал сдавать, а ты тут со своими принцами… Хватит уж, перестань! Достоин – так пускай доказывает! А ты в форме должна быть! Ты знаешь, завтра четвертый номер выходит с твоей беседой. Как этого твоего архивиста и реставратора?..

– Даровацкий?

– Да, с ним. Звони ему, порадуй. Ну все, киска, давай в бой, а вечерком созвонимся.

Вера вышла из Ташиного кабинета уже несколько в ином расположении духа. Пройдя к себе, набрала номер Даровацкого. Трубку сняли.

– Владимир Андреевич? Это Вера Муранова из журнала «Лик» – я была у вас три недели назад. Помните? Хочу вас порадовать – завтра выходит номер с вашим материалом… Мне очень неудобно – я обещала принести материал вам на подпись, звонила все время, но вас не было. Что? Болели? Да. Да. Ну конечно! Хорошо. Как только номер журнала будет у меня на руках, сразу же привезу. До встречи…

Она, побелев, повесила трубку. В ушах звучали слова Даровацкого:

– Простите, сударыня, мою бестактность, но уверен, в нашей беседе – в том виде, в котором она выйдет в свет, нет ни слова о карте и кладе… Моя вина – я должен был предупредить вас об этом, но понадеялся на вашу тактичность и чуткость. Это ведь я вам рассказал, информация эта не подлежит разглашению… Еще раз простите, рад вас слышать, помню о своем обещании, надеюсь скоро увидеть. Теперь я доступен. Звоните.

И голос, и манера речи заметно изменились – появилась какая-то сухость, сдержанность, если не сказать – отчуждение. Принимая ее у себя, он был совсем другим. Может, болезнь повлияла? – терялась в догадках Вера…

Но интонации сейчас не имели значения – Вера была просто в ужасе: в пылу журналистского азарта она «выдала» запретную информацию, приведя слова старика о карте с местом, где спрятан ненайденный клад! Непростительная оплошность – она и сама могла догадаться, что в их разговоре предназначалось для печати, а что нет… Вера кинулась к главному:

– Илья Васильевич, у меня неприятность. Понимаете, я не отвезла вовремя материал на подпись… и не по своей вине – Даровацкий… ну, архивист, с которым я делала беседу о красоте для четвертого номера, он болел. К телефону не подходил – я просто не могла его выловить…

– Ну и что, Вера? – Костомаров при этом изучал чей-то материал, лежащий перед ним на столе, не удостаивая ее даже взглядом.

– А то, что он… В общем, номер еще в типографии?

– Еще.

– Нужно выкинуть из беседы ма-а-аленький кусочек. Всего две строки. А то будет большой скандал!