Джудит Гулд - Вспышка. Книга первая

Ошеломленная, не в силах больше кричать, она изо всех сил зажмурилась и покорно позволила Шмарии затащить себя обратно в безопасную сень кустов. Несколько минут она лежала там с белым от ужаса лицом. Затем услышала проклятия Шмарии.

Она повернулась к нему и открыла глаза.

– Что? – дрожащим голосом спросила Сенда, страшась ответа. Она вдруг стала всего бояться.

Лицо Шмарии изменилось до неузнаваемости. Искажавшая его ранее тревога уступила место жгучей ярости.

– Шмария…

– Они не все казаки, – мрачно пробормотал он. – По крайней мере, один из них.

– Что!

– Посмотри сама, – прошептал он. – Там сборщик налогов. Видишь? Вон там, на лошади.

Сенда осторожно раздвинула кусты и выглянула наружу. Пока Шмария ей не показал, она не видела сборщика налогов Вользака. Все ее внимание было поглощено резней, а сборщик держался на довольно большом расстоянии, сидя на коне, значительно худшем, чем у казаков. Он повернулся спиной к деревне, как если бы мог таким образом снять с себя моральную ответственность за эту бойню. Лишь когда резня была закончена и все дома заполыхали пожаром, главарь казаков подозвал его к себе. Тот не заставил себя ждать: даже ему здоровенный тучный казак, настоящий медведь, внушал ужас. Грозным выражением, никогда не сходившим с лица, огромными усами, густой черной бородой и горящими глазами главарь казаков мог заставить любого убежать поджав хвост. Во время резни он, видимо, потерял свою черную баранью шапку, и теперь его блестящий лысый череп и огромный неровный белый шрам, тянущийся через всю левую половину лица от брови до самого уголка губ, внушали ужас всем, кто глядел на него.

Сенда обернулись к Шмарии.

– Но что делает здесь этот человек? Ведь здесь нечего собирать. – Она поперхнулась. – Больше нечего.

– Да, но он знает всех в деревне.

Сенда смотрела на сборщика налогов. Закончив говорить с главарем казаков, он спрыгнул с лошади и стал обходить трупы.

Сенда нахмурилась, увидев, как он сверяется с черной бухгалтерской книгой и помечает каждую жертву.

– Он сверяет убитых с каким-то списком!

– Разве ты не поняла? – прошипел Шмария. – Сборщик знает всех мужчин, женщин и детей – даже новорожденных – в этой деревне. Они все занесены в его книгу. Сейчас он составляет опись умерших.

Сенда покачала головой.

– Но… зачем? Я не понимаю. Если все были уничтожены…

– Чтобы убедиться, что никто не спасся, – мрачно проговорил Шмария. – Разве ты не понимаешь? Все должны быть убиты. Все мужчины, женщины и дети этой деревни. – Он недоверчиво покачал головой. – Все! Так было хладнокровно задумано!

– А это означает… – Сенда задохнулась и еле слышно проговорила: —…что, когда они узнают о нашем отсутствии…

– Вначале я убью этого негодяя! – прорычал Шмария. Он вскочил на ноги и сжал кулаки.

Сенда вцепилась в его руку и потянула обратно вниз, подальше от чужих глаз.

– Нет, Шмария, – мягко проговорила она. – Не убьешь. Только себя погубишь.

– Ну и что? – с горечью ответил он. – Все остальные уже мертвы. Почему же я должен остаться в живых?

– Почему? – страстно прошептала она, в тихой ярости тряся его. – Я скажу тебе почему. Если мы тоже умрем, никто никогда не узнает о том, что здесь произошло. Мы должны жить, чтобы все узнали об этом. И потом, если мы умрем, кто станет оплакивать умерших?

Шмария опустил плечи.

– Наверное, ты права, – пробормотал он, затем потянулся к Сенде и обнял ее. Они прижались друг к другу, чтобы хоть как-то утешить себя. Сенда вновь почувствовала, как обострились все ее чувства, только на этот раз она не вдыхала влажную свежесть земли и не слышала пения птиц. Птицы и насекомые молчали. Ее преследовал отвратительный запах крови и экскрементов. Она почти явственно ощущала во рту медный, металлический привкус крови. В воздухе витала смерть.

Маслянисто-черный дымок вздымался в небо. Очень скоро от деревни не останется ничего, кроме кучки пепла и выжженной, изувеченной шрамами земли.

Главарь казаков прорвался на коне сквозь стену дыма и с мрачным удовлетворением огляделся вокруг.

– Ну? – крикнул он сборщику, который только что закончил опись. – Все евреи получили по заслугам? Никого не осталось?

Сенда затаила дыхание, ожидая, что сейчас прозвучит смертный приговор Шмарии… и ей самой. Она знала: пришел час расплаты. Стоит казакам узнать, что кто-то избежал смерти, как они примутся прочесывать все окрестности до тех пор, пока не найдут и не уничтожат их.

Сборщик сверился со своей книгой и с каменным выражением лица огляделся вокруг. Вид ужасающей бойни лишил его дара речи. В горле у него что-то забулькало, лицо посерело. Неожиданно он наклонился, и его с шумом вырвало. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он поднял глаза на казака. Затем слабо кивнул.

– По списку все.

Только после того как казак повернулся к нему спиной, он быстро сделал пометки напротив фамилий двух оставшихся в живых жителей деревни.

Значит, здесь было достаточно смертей. Даже для него.

Сенда облегченно вздохнула.

Казаки построились, сборщик вскочил на коня, а главарь взметнул вверх свою шашку. Затем он опустил ее вниз, подавая знак трогаться в путь.

Его шашка больше не блестела. Она была темно-коричневой от запекшейся крови.

Когда топот копыт стих, Сенда почувствовала, как Шмария схватил ее за руку.

– Ну ладно, – устало произнес он. – Пошли.

– Куда?

– Не важно, лишь бы подальше отсюда.

Она покачала головой.

– Мы не можем. Мы должны похоронить и оплакать умерших.

– Нет. Мы должны оставить все как есть. Если они вернутся и увидят, что кто-то… – Голос его сорвался, умолчав о тяжело нависшей над ними угрозе.

Сенда крепко сжала губы. Наконец она кивнула. Он был прав. Если они останутся, чтобы похоронить мертвых, Вользак и его казаки будут знать, что кто-то из крестьян остался в живых. Как ни ужасно было оставлять трупы валяться на земле, это было их единственной надеждой избежать смерти. Над их головами в потемневшем небе мелькнула какая-то тень. Сенда взглянула на небо и содрогнулась: стая черных птиц кружила над ними, предвкушая пиршество.

Она кивнула Шмарии. Ее глаза были влажны от слез, но какая-то необычная суровость появилась на ее лице – выражение невиданной прежде силы.

– Пошли, – тихо сказала она и, ни разу не оглянувшись, побрела прочь.

Князь Вацлав Данилов, откинувшись, сидел на заднем обтянутом бархатом сиденье своего экипажа. В одном только Санкт-Петербурге у него было сорок колясок, но лишь семь из них, включая эту, он приказал переделать в сани, которые сейчас легко скользили по укатанному снегу и льду на своих гладко отполированных, позолоченных полозьях и мягко покачивались на хорошо пригнанных рессорах. Этот экипаж, бока которого украшал герб князей Даниловых, так же, как и бока остальных тридцати девяти, был запряжен шестеркой превосходных черных лошадей, а уединение Его светлости от назойливых взглядов любопытных обывателей обеспечивалось парчовыми шторами, плотно задернутыми изнутри поднятых до верха окон. Короткий день уже сменялся вечером, и дующий с Балтийского моря ледяной ветер яростно хлестал каждого, кому не посчастливилось остаться дома. Но князь Вацлав, в отличие от своих беззащитных перед лицом непогоды возничего и лакеев, был прекрасно защищен от холода русской зимы. Он был тепло одет и прикрыт толстой медвежьей шкурой, а приделанные к стенкам кареты маленькие угольные жаровни излучали тепло. Небольшой изготовленный на заказ серебряный самовар с горячим чаем был прикреплен ремнями к узкой резной деревянной полочке позади противоположного сиденья, так же, как хрустальные графины с водкой и квасом и хрустальные рюмки и чашки, на которых был выгравирован герб Даниловых.