Люси Рэдкомб - Ошибка Дон Жуана

— Мне уже лучше, правда! И я вполне могу вернуться в гостиницу...

— Понимаете, Гвенни всегда предпочитала болеть в одиночестве, чтобы никого не тревожить. Однако, девочка, ты уверена, что это хорошая идея? Вы ведь с Лиззи в одной комнате, вдруг она что-нибудь подцепит?

Гвен представила, что произойдет в этом случае, и у нее закружилась голова. Лиззи обожала вовлекать в орбиту своих страданий и, не приведи Господь, болезней все, что дышит и движется в радиусе мили вокруг себя. Что там доктор говорил — покой и отдых? Нет, только не в одной комнате с Лиззи.

— Нет, конечно, на это я не могу пойти, но...

— Ты можешь оставаться здесь, сколько угодно, Гвен.

Этот голос заставил Гвендолен на секунду забыть обо всем. Низкий, чуть вибрирующий тембр вызвал дрожь во всем теле, кровь забилась в висках, и Гвен с ужасом ощутила, как снова напряглись соски...

Разбойник производил на нее прямо-таки неприличное действие.

Аннабел смотрела на дочь и потенциального зятя с умилением и восторгом. Я убью ее, в тоске подумала Гвен. Я убью маму. Она думает о том, как бы выдать меня за этого... нет, ошибочка! Мысленно она меня УЖЕ выдала за этого бандита королевской крови.

Отец одобрительно кивал и уже благодарил Родриго за великодушное предложение. Гвен неожиданно поняла, что очень устала. Ну, их всех совсем! Она взглянула в пронзительные синие глаза — и еле удержалась, чтобы не показать ему язык.

— Это так великодушно, синьор Альба, мы с мужем буквально тронуты...

— ... она хорошая девочка...

— ... учитывая сложившиеся обстоятельства, это наименьшее, что я могу для нее сделать...

Как, это верно, мрачно подумала Гвен. Как же это чертовски правильно сказано!

5

Ей казалось, что прошли века, прежде чем она оказалась одна. Вся галдящая компания наконец-то удалилась, плотно прикрыв за собой дверь, и Гвендолен смогла наконец-то медленно и осторожно подняться с постели. Требовалось срочно найти туалет. Немедленно!

«Кто не торопится, тот не опаздывает!» — этот славный девиз девятнадцатого века она повторила самой себе несколько раз. Уже три раза подряд двери, которые она определяла, как необходимые ей, оказывались дверями стенного шкафа, гардеробной и еще одного стенного шкафа. Взявшись за ручку четвертой, Гвен подпрыгнула на месте.

— Тебе нельзя вставать!

Она повернулась так резко, что в голове взорвался пожар боли, тошнота подступила к горлу, ноги подкосились. Высокий смуглый красавец стоял прямо перед ней.

— Ты же ушел!

Соболиная бровь иронически изогнулась, но Гвен было плевать и на очевидную несостоятельность собственного утверждения, и на синеглазого бандита.

Если она просто поднимет руку, то сможет коснуться его груди...

Гвен судорожно сглотнула и поспешно отвела глаза в сторону. Убийственно действовал на нее этот мужчина, что тут поделаешь. От него исходила темная волна чувственности, накрывавшая Гвен с головой в считанные секунды. За свою жизнь она теперь не опасалась, но вот рассудок... Родриго Альба по степени воздействия на Гвендолен Ричвуд, был сравним с зарядом тока в тысячу вольт.

— Я думал, ты спишь.

Она скрестила руки на груди и выпрямилась. Могучим усилием воли отогнала видение — они с Родриго просыпаются в одной постели — и возблагодарила провидение за прекрасную, длинную и абсолютно непроницаемую ночную рубашку.

— Итак, ты думал, что я сплю... Зачем тогда пришел? Подоткнуть одеяло? Вытереть испарину с пылающего лба? Или ты поспорил на тысячу, что я сплю, и пришел удостовериться в этом?

— Между прочим, я предлагал больницу в качестве альтернативы...

— Никогда! И рентген я делать не собираюсь!

Близкие знали, КАК Гвен ненавидит больницы и всевозможные процедуры, знали и причину этой фобии, но рассказывать обо всем Родриго Альба она не собиралась.

— Провести ночь в больнице из-за небольшого ушиба головы — чушь!

— Доктор признал этот небольшой ушиб серьезной травмой, и мне не хотелось бы стать причиной...

— Ты уже ею стал, так что не надо изображать мировую скорбь по поводу моего здоровья!

— Кстати, доктор велел отмечать признаки взвинченного поведения, отклонения от нормы и все такое. Без твоей помощи мне не обойтись. Это твое обычное поведение, или пора начинать волноваться?

— Очень смешно! Так я и поверила, что ты взволнован. Да ты ждешь, не дождешься, чтобы мне стало хуже! Я вынуждена тебя разочаровать — мне гораздо лучше!

Родриго не обратил на эти детские выходки ни малейшего внимания и продолжил ворковать, словно мать-голубка над птенцом:

— Разумеется, это не так. Я уже сказал, что чувствую себя ответственным за твое состояние, да и кто же еще о тебе позаботится, твоя мать, что ли?

— Оставь в покое мою мать! Не все умеют быть хорошими сиделками, только и всего. Кстати о сиделках, даже если бы они мне понадобились, я бы ни за что не согласилась на твою кандидатуру!

— Если бы был выбор, возможно, но сейчас в твоем распоряжении только я, кстати, у меня прекрасная иммунная система, и я практически не могу заразиться.

Гвен совершенно против воли представила этот аристократический нос сопливым и распухшим, а синие глаза — тусклыми и слезящимися. О, тогда бы он не вызвал у нее никаких чувств, кроме, возможно, легкой и чуть брезгливой жалости!

— Как жаль. Впрочем, такие, как ты, не болеют в одиночестве. Стоит вам щелкнуть пальцами — и толпы сиделок будут опекать вас...

— Нас? Такие, как мы?

— Богатые лентяи.

— Богатство — вещь относительная. В глазах многих ты бедна, как церковная мышь, в глазах других — непомерно богата, причем последние в большинстве своем считают, что ты богата совершенно несправедливо, забывая при этом, что ты обязана всем своему собственному образованию и...

— А откуда это тебе известно о моих профессиональных успехах?!

— Твои родители гордятся тобой.

— О Боже! Наверное, папа наговорил...

— Мама тоже, хотя ее, как я понял, больше устроило бы твое удачное замужество.

— По-твоему, удачное — значит, выйти за богатого?

— Нет, не по-моему, а по мнению твоей мамы. Значит, ты ревниво относишься к своим успехам? Тебя бы задело, если бы их приписали твоему происхождению?

— Разумеется! И я не понимаю иронии в твоем голосе! Видимо, это потому, что тебе самому больше приходилось полагаться на знатность, а не на... Почему ты опять улыбаешься?

— Завидую такой страстности. Я, видишь ли, никогда не был склонен к бурным объяснениям. Я очень спокойный человек.

Здесь воображение Гвен снова заработало. Уже через пару секунд она могла с уверенностью сказать, что совершенно не представляет себе идиллическую картину того, как они с Родриго сидят вечером перед телевизором, он дремлет, она в бигуди... Господи, какая чушь! Во-первых, с чего это они сидят рядом?!