Ева Геллер - Потрясающий мужчина

Начались шумные приветствия. Она со смехом показала на пожелтевшую табличку в пластмассовой оболочке, приклеенную скотчем к двери. Кривым детским почерком на ней было написано: «Я так счастлив, что ты вернулась!!!» В левом верхнем углу было нарисовано смеющееся солнце, внизу — локомотив, пускающий черные клубы дыма.

— Это ты нарисовал, когда я лежала в больнице с доброкачественной кистой на матке. Тебе тогда было восемь лет! — радостно сообщила мать Бенедикта.

— Дымящийся электровоз, — засмеялся Бенедикт.

— Ты уже в детстве был творческой личностью!

Я вошла в дом последней. Закрывая дверь, я увидела, что пошел дождь.

В коридоре было темно.

— Огромный тебе привет от Меди. Она до следующего воскресенья в отъезде со своим поклонником, иначе, конечно, примчалась бы поприветствовать тебя, — проговорила Нора, зажгла свет в гостиной и выключила телевизор.

Оглядевшись, я испугалась. Это была длинная комната, вернее, две — одна комната, переходящая в другую. В торце каждой по окну. В правой части — обеденный стол, накрытый скатертью, связанной крючком, в кремово-коричневых тонах. Стулья из мореного дуба. Над столом самодельная лампа, вырезанная из дерева: на пяти грубых брусьях сидело по лампочке, покрытой чепчиком из пластмассы с льняной основой с рюшечками. В середине комнаты — массивный шкаф из светлого клена с застекленной центральной частью. На верхней стеклянной полке стояли желтый, красный, синий и зеленый бокалы. Аккуратные наклейки «настоящий, граненный вручную, хрусталь» доказывали, что бокалами никогда не пользовались. Среднюю стеклянную полку слева украшали ангел из сусального золота и пестрые, сплетенные из шерстяных ниток ангелы поменьше, а справа — слепленные из пластилина подставки для яиц, в которых торчали расписанные детской рукой пасхальные яйца. На каждом втором яйце был надет связанный крючком колпачок. Между ангелочками и яйцами стояла большая бутылка настойки из мелиссы. Это был чужой мир. Я беспомощно посмотрела на Бенедикта.

— Зажги-ка побольше света, — сказал он.

— Я включу твою самодельную лампу. — Его мать опять засмеялась и зажгла светящийся глобус на столике возле телевизора. В голубоватом свете глобуса коричнево-зеленые деревья на обоях казались длинными ломтями заплесневевшего сыра.

Слева и справа от буфета висели репродукции, наклеенные на фанеру. С одной стороны — «Подсолнухи» Ван Гога. В тон подсолнуха края фанеры были покрыты желтым лаком. С другой стороны — ван-гоговские «Ирисы» в синей рамке. Перед телевизором стояли два кресла, обтянутых зеленой буклированной тканью, с сиденьями, покрытыми коричневыми синтетическими ковриками. Апофеозом был стол на трех ножках с мозаикой, изображавшей выгнутую в форме почки версию автопортрета Ван Гога с отрезанным ухом. Не в силах произнести ни слова, я уставилась на стол.

— Это придумала моя дочь, — с гордостью объявила фрау Виндрих, — у Меди тоже творческие наклонности. — Потом она показала на разобранный узкий диванчик у окна, на котором лежало покрывало оранжево-коричневых тонов с зигзагообразным геометрическим узором. — Здесь ты можешь спать, а теперь мы поднимемся наверх, в комнату Бенедикта.

На второй этаж вела деревянная лестница. Каждая ступенька скрипела на свой лад. Бенедикт изображал из себя гида:

— Здесь мы видим туалет, — он показал на дверь справа от лестницы, — там ванную комнату, — он показал на следующую дверь, — затем следует мамина спальня, потом мои покои и, наконец, комната Меди.

В комнате Бенедикта потолок был обклеен планками, попеременно окрашенными в синий и оранжевый цвета!

— Это ты разрисовал?

Бенедикт засмеялся:

— Синий и оранжевый раньше были моими любимыми цветами.

— Ты намного опередил свое время, — подхватила мать, — другие пришли к этому гораздо позже.

Я не могла не рассмеяться. Это была комната четырнадцатилетнего паренька. Точнее, комната подростка, которому было четырнадцать четырнадцать лет назад. На стене — два ряда полок, на них несколько книг и масса моделей машин. Над полками висели четыре фотографии старых гоночных машин с покрытыми оранжевым лаком краями, «Пылающий жираф» Дали — с синей кромкой и две экспрессионистские картинки с голыми девушками — в розовых рамочках. У окна — так называемый юношеский стол, имитация еловой древесины. Слева — шкаф, обклеенный фольгой. У другой стены — узкая кровать из бука, в которой не поместилась бы и пара сардин в масле.

Мать Бенедикта взбила подушку в застиранной наволочке в сине-оранжевую полоску.

— Твое любимое постельное белье, — с гордостью объявила она.

— Мои вкусы немного изменились, — засмеялся Бенедикт, — к тому же мы привезли свое белье.

— Чтобы не обременять тебя, — добавила я.

— Как угодно, — мать явно была разочарована.

Когда мы вышли из комнаты, я шепнула Бенедикту:

— Мне кажется, твоя мать не хочет, чтобы мы спали вместе.

— Думаешь?

— К тому же твоя постель узка для двоих и диван внизу тоже. Но я не хочу спать внизу одна. Разве в комнате твоей сестры нет кровати?

Бенедикт попытался вспомнить, но не смог.

— Спроси у матери.

Стоя внизу у лестницы, Бенедикт крикнул вверх:

— Виола может спать в комнате Меди или как?

— Бенедикт, это должна решать сама Меди, — крикнула в ответ мать. — Там ведь ее вещи. Ты должен подождать, пока она вернется.

— Ах вот как. Это очень плохо? — спросил меня Бенедикт.

— Нет. — Собственно, я так устала, что была готова заснуть где угодно — лишь бы немедленно.

Была уже полночь, когда мы наконец разгрузили «БМВ». Бенедикт захотел есть.

— Я купила салями, ты ведь ее так любишь, — сказала мать.

Для меня было открытием, что Бенедикт любит салями. Мы уселись за стол с вязаной скатертью, и мать принесла колбасу, хлеб и собственные свежие помидоры.

— Когда ты должен быть завтра на работе? — спросила она.

— В восемь. Это, конечно, минус, что придется рано вставать, но рабочие на стройке начинают рано.

— Тогда тебе надо проснуться самое позднее в семь. Я несколько раз проехалась на пробу до твоей работы. В среднем дорога занимает тридцать пять минут. А до этого тебе надо спокойно позавтракать. И где ты будешь обедать? На этой неделе у меня еще каникулы, а потом ты можешь обедать в греческом ресторанчике. Мы с Меди любим туда ходить.

— Я сейчас не готов ответить, где буду есть. Посмотрю, как устраиваются коллеги.

— У нашего грека совсем недорого, и это всего в пятнадцати минутах езды от твоей работы. А вечером во сколько вернешься?