Все наши разницы - Оксана Алексеева

экономических вузов страны! По-вашему, такие сцены на глазах у прохожих уместны?

Я нервно сглотнула и с большим трудом выдавила:

– Так потому и на глазах. Прячутся, если делают что-то плохое.

Поскольку от меня она внятного ответа не добилась, резко развернулась на каблуках в другую сторону.

– Борис Захарович, вы знаете, что происходит?

– Знаю, – удивил заведующий, который как раз просматривал методички на предмет соответствия стандартам. – Нам Наталья еще неделю назад сообщила. – Он кивком указал на покрасневшую молоденькую лаборантку. – И я очень порадовался, что такие замечательные и неравнодушные специалисты работают на моей кафедре. А о чем подумали вы, Вера Васильевна?

И ведь я подозревала, что в той группе не единственный тайный наблюдатель. Стало как-то дико от мысли, что коллеги давно знали и между собой обсуждали, но передо мной и словом не обмолвились. Не хотели добавлять переживаний, наверное, раз сами и не думали осуждать. Противная руководительница вздернула бровь, но добила ее Мария Игнатьевна – пожилая преподавательница терпеть не могла конфликтные ситуации и почти никогда ни с кем не спорила, но в этот раз не смолчала:

– Вера Васильевна, зачем вы вообще мусолите эту тему? Анна Андреевна в тот день вернулась и рассказала нам причину, почему Женечка в истерике отсюда убежал. Интересно, вы действительно считаете, что он и по моему предмету пятерку таким же образом получил? Вы же меня знаете, я никогда вашу работу не критикую, но сейчас это просто нелепо. Подождите, разве не вы у Латова на первом курсе историю преподавали? Так вам ли верить слухам?

Поскольку даже всеми уважаемая тихоня выступила, Вера Васильевна сразу сбавила обороты:

– Кто вам сказал, что в ректорате поверили в эту чушь? Нет, конечно! Латов представляет вуз на конференциях и олимпиадах, мы не хуже вас осведомлены о его способностях. Но подобная грязь бьет по репутации каждого из нас. – Она вновь перевела взгляд на меня и перешла на назидательный тон: – Анна Андреевна, вы кандидат наук и опытный специалист, должны понимать, что нарушать личные границы студентов мы не имеем права. Для таких случаев у нас есть штатный психолог, он подобрал бы правильные слова. Но это панибратство недопустимо – определенно не в нашей с вами профессии, иначе никто не будет уважать и ваши личные границы. Что, собственно, и произошло.

Я поникла, признавая в ее отповеди долю правды. Тогда я обняла Евгения не потому, что считала это абсолютно правильным, просто слов утешения не нашла, не смогла иным способом привести его в чувство. Уверена, что Борис Захарович на моем месте обниматься бы точно не полез, а значит, это было возможно. Прошептала, чтобы от меня отстали:

– Этого больше не повторится.

И вдруг эта монолитная каменная глыба очень тепло улыбнулась, а человеческих эмоций мне на ее лице видеть раньше не доводилось. Вполне возможно, она настроилась на то, что я начну все отрицать или закачу ответный скандал, но признание вины сразу ее удовлетворило, после чего проректор вознамерилась успокоить и меня:

– Надеюсь на это, Анна Андреевна. Вы ведь видите, как студенты все переворачивают. Профессию преподавателя и так обесценили, нельзя упрощать недоброжелателям задачу. Вы всегда должны быть на ступень выше, если хотите уважения.

Я прикусила язык, хотя выпад поняла – сама дала повод меня не уважать. И несмотря на то, что согласиться с этим не могла, последствия очевидны. Уж эта грымза точно в такую ситуацию не попала бы никогда: она скорее переступила бы через страдальца, чем спустилась бы к нему с пьедестала. Зато ее оклеветать язык ни у кого не повернется. Оказалось, что Вера Васильевна еще не закончила с нотациями:

– И что нам теперь прикажете делать? Написать официальную претензию администрации социальной сети – пусть заблокируют этот паблик?

– Нельзя! – пискляво от волнения выкрикнула лаборантка. Гуще покраснела, когда на нее все уставились, но неуверенно продолжила: – Закроете группу – они просто откроют другую. А от злости еще и раскидают эту чушь по всему интернету. Если этот фейк завирусится, будет хуже!

– Вот-вот, – вновь помрачнела суровая начальница. – Остается дождаться, когда само утихнет, и не давать новых поводов, – она в который раз больно уколола меня в то же самое место. Но теперь успокоилась и направилась к выходу, напоследок бросив: – С Латовым уже связался проректор по воспитательной работе.

– Зачем?! – громко простонала я. – Зачем об этом знать Евгению?

Она отрезала:

– Пусть лучше от официальных лиц, чем от «товарищей». Если дойдет до более серьезных последствий, то нас не обвинят в халатности и игнорировании проблемы. Вы, Анна Андреевна, делайте свою работу, а мы делаем свою.

Вера Васильевна не говорила «я» – она была частью машины под названием «мы». И про какие последствия она упомянула? То есть сама прекрасно понимала, что людей в беде лучше лишний раз не беспокоить, но гнула свою линию? Лишь бы руководство вуза никак не затронуло – а остальное пусть горит синим пламенем.

Я вышла из университета, не видя ничего перед глазами. На улице заметно похолодало, но я решила использовать погоду во благо: если продрогну до костей, то и мысли должны очиститься. Пошла не сразу к дому, а свернула на шумную улицу. Едва не шагнула на красный свет, но вовремя опомнилась. А на переходе через дорогу попала каблуком в решетку водостока и слишком резко дернула ногой. Каблук хрустнул и повис на соплях. Черная машина с тонированными стеклами не сигналила, водитель терпеливо ждал, когда я сделаю несколько шагов вперед до безопасного места. Но последняя капля ударила в голову артиллерийским снарядом, и уже на другой стороне ноги стали ватными. Так, сейчас надо собраться и как-то доковылять до дома. Проклятые сапоги! Какого черта я покупала обувь с этими гребучими шпильками? Кому и что пыталась доказать? Себе, тупой идиотке, что это удобно? Я вцепилась в ледяной металл высокого фонаря, чтобы не упасть и как-то взять себя в руки. Однако не получалось. Со мной случилось то же самое, что когда-то с Латовым: если эмоции копятся слишком долго, они в итоге взрываются от мелочи.

Обида оказалась не смешным словечком, за которое дразнят в детстве. Она большая, колючая и очень болезненная. Когда бьют ни за что – это обидно. Если ты годами держишь себя в рамках и стараешься изо всех сил, но на основе сущего пустяка о тебе делают неверные выводы – это обидно. И защититься невозможно. Даже саму себя не прикрыть, а уж бедного Латова и подавно. У меня сдавило горло, когда я представила, как