Люси Монтгомери - Энн в Редмонде

— Надо полагать, что вы с Дианой проболтаете всю ночь напролет, — иронично заметила Марилла, когда девушки отправились наверх. Марилла всегда, ненароком выдав свои чувства, начинала говорить саркастическим тоном.

— Обязательно, — весело отозвалась Энн, — но сначала я уложу спать Дэви. Он на этом настаивает.

— А то как же, — обрадовался Дэви, — я хочу, чтоб мне было с кем молиться. Очень скучно молиться в одиночку.

— Но ты же молишься Богу, Дэви, а он всегда с тобой, — возразила Энн.

— Да, но я же его не вижу. А я хочу молиться кому-нибудь, кого мне видно. Только не миссис Линд и не Марилле — что хотите со мной делайте! — вызывающе закончил Дэви.

Однако когда Дэви надел свою фланелевую ночную рубашку, он не очень спешил становиться на колени. Словно в нерешительности, он переминался с ноги на ногу.

— Ну давай же, милый, становись на колени, — сказала Энн.

Дэви подошел к ней и уткнулся носом в подол платья.

— Энн, — приглушенным голосом проговорил он, — мне все равно не хочется молиться. Мне уже неделю как не хочется молиться. Я и вчера не молился, и позавчера тоже.

— Но почему же, Дэви? — мягко спросила Энн.

— Ты не будешь сердиться, если я тебе скажу? Энн подняла маленькое тельце во фланелевой рубашке и прижала голову Дэви к своей груди.

— Разве я когда-нибудь сержусь, когда ты мне рассказываешь про свои проказы?

— Нет, не сердишься. Но ты расстраиваешься, а это еще хуже. Ты ужасно расстроишься, когда я тебе про это расскажу, — и тебе будет за меня стыдно.

— Что же такого плохого ты сделал? Такого, что даже не можешь прочитать на ночь молитву?

— Я ничего не сделал — но мне хочется сделать.

— Сделать что, Дэви?

— Сказать ругательное слово, — выпалил Дэви. — Я слышал, как работник мистера Гаррисона ругался на прошлой неделе, и с тех пор меня все время подмывает тоже выругаться — даже когда я читаю молитву.

— Ну и скажи.

Дэви изумленно поднял голову:

— Но как же, Энн? Это ужасно плохое слово.

— Скажи, я тебе говорю!

Дэви посмотрел на нее широко раскрытыми глазами, тихо произнес ужасное слово и опять спрятал лицо у нее на груди.

— Энн, я больше никогда не буду его говорить — никогда в жизни! Я знал, что это плохое слово, но не думал, что оно такое… такое… противное.

— Я тоже думаю, что тебе никогда больше не захочется его повторить, Дэви, даже про себя. И поменьше якшайся с работником мистера Гаррисона.

— Он так потрясно издает индейский клич, — с сожалением вздохнул Дэви.

— Но ты же не хочешь, чтобы у тебя голова была набита ругательствами! Они как отрава — убивают в человеке все хорошее.

— Не хочу, — подумав, кивнул мальчик.

— Тогда старайся поменьше общаться с людьми, которые привыкли ругаться. Ну как, а теперь ты можешь прочитать молитву?

— Да, теперь могу, — с готовностью ответил Дэви и сполз с колен Энн. — Теперь я не побоюсь сказать «ежели смерть меня настигнет до пробуждения». А то мне было страшно.

Наверное, Энн и Диана действительно прооткровенничали всю ночь, но за завтраком обе были такие свежие и ясноглазые, как могут выглядеть после бессонной ночи только очень молоденькие девушки. В тот год еще не выпадал снег, но когда Диана, отправившись домой, ступила на старый бревенчатый мостик, белые хлопья начали медленно падать с неба на погруженные в сон бурые поля и серые леса. Вскоре дальние холмы затянуло белым газовым покрывалом, словно бледная осень набросила себе на волосы венчальную фату, ожидая появления своего жениха с севера. Так что Рождество оказалось все-таки белым, и в Грингейбле его отпраздновали очень весело. С почты принесли письма и подарки от мисс Лаванды и Поля. Энн открывала свертки у весело потрескивающей плиты на кухне, заполненной, как выразился восторженно принюхивающийся Дэви, «вкусными запахами».

— Мисс Лаванда и мистер Ирвинг уже живут в своем доме в Бостоне, — сообщила, читая письмо, Энн. — Мне кажется, мисс Лаванда очень счастлива — это чувствуется по тону ее письма. А вот Шарлотта — тут вложена ее записка — не очень довольна. Ей не нравится жизнь в Бостоне, и она ужасно скучает по дому. Мисс Лаванда просит меня сходить в Приют Радушного Эха, когда у меня найдется время, и протопить дом, чтобы там все не отсырело. Я думаю, мы с Дианой сделаем это на следующей неделе.

Филиппа тоже прислала письмишко, словно бы нацарапанное куриной лапкой. В нем в основном говорилось об Алеке и Алонсо — что они сказали, что сделали и какой у них был вид, когда они встретили ее.

«Но я все равно не могу решить, за кого выходить замуж, — писала Филиппа. — Хоть бы ты, Энн, приехала сюда и решила это за меня. Когда я увидела Алека, у меня заколотилось сердце и я решила: это он! А когда появился Алонсо, сердце заколотилось точно так же. Видимо, руководствоваться поведением сердца нельзя, хотя во всех романах пишут, что это верный признак. Вот у тебя, Энн, сердце наверняка заколотится, только когда ты и в самом деле встретишь своего принца. Видно, у меня что-то не в порядке с сердцем. Несмотря на это, я замечательно провожу каникулы. Как жаль, что тебя здесь нет! Сегодня пошел снег, и я в восторге. Я боялась, что у нас будет так называемое зеленое Рождество, а я терпеть этого не могу. Подумать только: называть Рождество зеленым, когда все вокруг грязно-серого цвета и кажется, что мир залежался и прокис! Не знаю, кто это придумал».

Энн с Дианой пошли в Приют Радушного Эха по старой дороге через буковый лес, взяв с собой корзинку с сэндвичами. Каменный домик, который стоял запертый со дня свадьбы мисс Лаванды, на короткое время снова наполнился солнечным светом и свежим воздухом, и в камине вновь запылал огонь. Комната мисс Лаванды по-прежнему благоухала розовым маслом. Девушкам так и казалось, что радушная хозяйка сейчас выйдет к ним навстречу, а из двери кухни выскочит Шарлотта Четвертая со своими голубыми бантами и улыбкой до ушей. Поль тоже, казалось, был где-то неподалеку.

— Я чувствую себя привидением, которое вернулось в родовой замок, — засмеялась Энн. — Давай выйдем в сад, Диана, и посмотрим, дома ли эхо. Возьми рожок. Он висит где всегда — за кухонной дверью.

Эхо было на месте, за белой рекой, и все так же звенело серебряными колокольчиками. Потом девушки заперли Приют и отправились домой в шафранно-розовом свете зимнего заката.

Глава восьмая

ПЕРВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Однако старый год ушел не в тихой зеленоватой полутьме, а в разгар жестокой метели. Ветер бешено носился над замерзшими полями и темными лощинами, завывал за окном как потерянный и швырял в стекла горсти снега.