Номи Бергер - Бездна обещаний

Осторожно вглядываясь в лица сотен людей, пришедших в церковь отдать последнюю дань уважения Эрику, Кирстен не могла избавиться от мысли, как это было бы приятно самому Эрику — увидеть, насколько велика армия его почитателей. В печальной процессии были и политики, и деятели искусства, и бизнесмены. Многие лица Кирстен узнавала, со многими была знакома лично.

Она думала: будет ли Майкл? И если да, то будет ли с ним Роксана? Кирстен хотелось это знать и в то же время не хотелось. Она прижала сложенные лодочкой руки к зубам, наклонилась вперед и закрыла глаза.

Кирстен отсидела всю службу, слыша слова и не воспринимая их. Она потерялась во времени, в котором Эрик Шеффилд-Джонс играл такую важную и значительную роль в ее жизни. Печальная улыбка появилась на лице Кирстен при воспоминании о том или ином моменте, проведенном с Эриком; некоторые сцены возникали столь живо и ясно, что, казалось, случились они лишь вчера.

Кирстен дождалась, пока церковь почти полностью опустела, поднялась и медленно прошла к главному алтарю. Трудно было поверить в то, что такой человек, как Эрик, с его лукавыми подмигиваниями и безграничным остроумием теперь лежит на смертном одре, весь в цветах, безмолвный и неподвижный. Кирстен прикоснулась к краешку гроба и представила себе, что дотрагивается до самого Эрика. Наклонившись, она поцеловала холодное дерево, сделала шаг назад и приподняла темные очки, чтобы промокнуть льющиеся из глаз слезы. Приглушенный скрипящий звук заставил ее встрепенуться. Кирстен обернулась и увидела высокую женщину в синей шляпе с широкими полями, катившую перед собой инвалидную коляску, в которой сидела другая женщина.

— Боже мой, Клодия! — с ужасом воскликнула Кирстен.

Коляска, скрипнув, остановилась.

— Прошу прощения, мэм.

Кирстен едва слышала женщину: звук ее голоса заглушал загремевший в голове Кирстен барабан при виде существа, звавшегося когда-то Клодией Шеффилд-Джонс.

Прекрасные белые волосы Клодии были гладко зачесаны назад и собраны в тугой узел на шее. Бледное до призрачности лицо, кожа, испещренная синими нитями вен, глаза, потухшие и бессмысленные. Вся в черном, с тонкими чертами лица, походившего теперь более на череп, Клодия выглядела посланницей самой смерти, и даже легкая, застывшая на губах улыбка не придавала ее лицу невинности падшего ангела.

— Клодия? — Имя дуновением ветерка повисло в воздухе опустевшей церкви.

— Она не слышит вас, мэм, — сказала женщина в шляпе.

Не отрывая глаз от лица Клодии, Кирстен спросила:

— И давно она так?

— Еще до того, как я приехала в Уинфорд.

— Уинфорд?

— Да, мэм, Уинфорд. — Женщина улыбнулась терпеливой улыбкой. — Я там уже около двух лет. Но, говорят, и до меня она уже несколько лет пребывала в таком состоянии.

— Уинфорд. — Кирстен недоверчиво повторяла знакомое название. — Простите, но я не понимаю.

— Уинфорд, мэм, знаете, поместье в Уилтшире. — Видя, что Кирстен все же не понимает, женщина пояснила: — Это загородная резиденция, мэм. Мистер Шеффилд-Джонс купил ее несколько лет назад. Говорят, что это самое большое поместье в Уилтшире. И сейчас оно гораздо прекраснее, чем было прежде. Только они могли позволить себе такое, — доверительно понизила голос женщина и слегка кивнула.

Кирстен стояла совершенно потрясенная. Итак, Эрик все же сдержал свое слово — в конце концов он купил Клодии Уинфорд. Слезы выступили на глазах Кирстен при мысли о трагической иронии происшедшего. Клодия вернулась в родной Уинфорд, возможно, сама уже не зная об этом.

Женщина, казалось, спешила покинуть церковь. Клодия не двигалась, она даже ни разу не моргнула на протяжении всего разговора Кирстен с сиделкой. Не отдавая себе отчета, Кирстен вдруг наклонилась и запечатлела нежный поцелуй на высохшем лбу женщины, бывшей ее другом и предательницей, а потом долго смотрела, как она удаляется на своей инвалидной коляске, навсегда исчезая из ее жизни.

Кирстен едва успела снова надеть на лицо темные очки, как почувствовала чье-то присутствие у себя за спиной. Майкл! Кирстен обернулась с улыбкой, полной ожидания.

— Кирстен Харальд, не так ли?

Улыбка застыла у нее на губах. Стоявший перед Кирстен человек был ей незнаком. Невысокий и плотный, с голубыми глазами и редкими темными волосами, он был одет в строгий серый костюм-тройку, с траурной повязкой на рукаве.

— Да, — ответила она с некоторой растерянностью. — Я — Кирстен Харальд.

— В таком случае это облегчает мою задачу. Я — Годфри Монтегью из адвокатской конторы «Монтегью и Смайт». Вот моя карточка. — Ловким жестом Монтегью протянул свою отпечатанную на бежевой восковой бумаге визитку Кирстен. — Я являюсь душеприказчиком мистера Эрика Шеффилд-Джонса. — Он выдержал паузу, ожидая, пока смысл его заявления дойдет до Кирстен. — Если бы вы не появились сегодня здесь, нам пришлось бы немало поломать голову над тем, где вас искать. Мы ведь давно потеряли вас из виду. Какие печальные обстоятельства, — Годфри кивнул на шелковую мантилью, покрывавшую голову Кирстен. — У меня для вас кое-что есть, мисс Харальд. Письмо.

Из внутреннего кармана пиджака Монтегью извлек длинный тонкий белый конверт и протянул его Кирстен. Сердце ее учащенно забилось при виде знакомого почерка Эрика.

— Если бы вы были так любезны и зашли в наш офис завтра в девять утра, я приготовил бы все необходимые бумаги, которые вам следует подписать. — Монтегью водрузил на голову свой котелок и слегка притронулся пальцами к полям. — Хорошего дня, мисс Харальд. И, — добавил он, как бы вспомнив необходимую формальность, — примите мои искренние соболезнования.

Кирстен обессиленно опустилась на скамью и принялась читать то, что Эрик написал за месяц до своей кончины:

«Драгоценная Кирстен,

Увы, как ни печально, но я никогда уже не увижу тебя. Величайшей моей радостью в жизни стала любовь к тебе, как к дочери, которой у меня никогда не было.

Если жизнь — это серия роковых ошибок, но которые все-таки можно исправить, то позволь мне от имени Клодии исправить одну из них. К тому же если жизнь — это еще серия всевозможных начинаний, то опять-таки позволь (теперь, правда, уже от себя лично) предложить тебе возможность начать сначала.

Достаточно сказать, солнышко, что я знаю все. Я наконец открыл для себя (благодаря разговорам с временами приходившей в себя за эти годы Клодией и собственным дотошным записям), как жестоко ты была ранена. То, с какой легкостью мы дали одной рукой и отняли другой, — позор, который я унесу с собой в могилу.

Приношу тебе свои глубочайшие извинения и прошу принять в качестве свидетельства нашей искренней привязанности к тебе подарок — дом в Белгравии.