Бог Ярости - Рина Кент

него, прижимаясь задницей к его эрекции.

— Черт возьми, ты сегодня в ударе. Как ты и сказал, ты сводишь меня с ума, — он ухмыляется так сексуально, что у меня сердце замирает.

Я целую его, потому что не могу не целовать. Я зависим от его вкуса, от того, как его челюсть сжимается под моими пальцами, как он рычит, словно не может насытиться мной.

Я зависим от него и пережил столько случаев ломки, что хватит на всю жизнь.

Отныне он не должен пропадать из моего поля зрения.

Николай отстраняется только для того, чтобы достать из бумажника несколько каки-то пачек и отбросить их в сторону.

Я тяжело дышу, нахмурив брови.

— С каких это пор мы пользуемся презервативами?

— Это не презервативы. Смазка. Я подумал, что у тебя ее здесь нет.

— Я не думал, что ты приедешь… Ты что, носишь с собой упаковки смазки?

— Только когда собираюсь увидеть тебя.

— В кои-то веки ты действительно думаешь наперед.

— Должен был произвести на тебя впечатление, малыш.

— Считай, что я впечатлен.

— М-м-м. Твой хриплый голос чертовски возбуждает, — он разрывает зубами упаковку смазки, и это зрелище не должно было заставить меня до такой степени отчаянно возбудиться.

В его темно-синих глазах пляшутся игривость и напряженность, когда он выдавливает жидкость на пальцы и обводит ими мой анус. Я приподнимаюсь, чтобы у него был лучший доступ. Его палец проникает внутрь меня, и я выгибаюсь, когда он раздвигает меня неглубокими движениями своей руки, а затем добавляет второй палец.

Взрыв удовольствия проходит через меня, когда он дразнит эту приятную точку внутри, но при этом я не перестаю смотреть на него, наблюдать за ним, утопая в этом чарующем взгляде.

Боже, как же я по нему скучал.

Я больше никогда не выпущу его из виду.

Он мой.

Мой.

Блять, мой.

— У тебя слюнки текут, малыш. Я настолько сексуальный?

— Самый сексуальный, если хочешь знать мое мнение.

— Господи, мать твою. Ты меня сегодня убьешь.

— Не умирай, — я размазал немного смазки по его длине. — Мне нужен твой член внутри меня.

— Твою мать. Я хотел как следует тебя подготовить, но больше не могу терпеть, — он убирает пальцы, сжимает мои бедра и усаживает меня на себя. — Сядь на мой член. Позволь мне полюбоваться твоим сексуальным личиком, когда ты будешь скакать на мне.

Желание взрывается внутри меня, и я удерживаю себя на одной руке, а другой сжимаю в кулак его твердый член и направляю внутрь себя. Мой член подергивается, когда головка проскальзывает внутрь, и я прикусываю уголок губы, опускаясь вниз до конца.

Мой стон смешивается со стоном Николая, и я тяжело дышу, когда его огромный член растягивает меня. Я закрываю глаза, чтобы погрузиться в ощущения и потустороннее чувство его присутствия во мне.

— Открой свои прекрасные глаза. Посмотри на меня.

Я моргаю, и мое дыхание прерывается, когда я вижу его напряженный взгляд, пожирающий меня целиком.

О, блять.

Мне всегда нравилось, как он смотрит на меня, насколько он хорошо меня понимает, как я никогда не смогу понять себя.

Но больше всего мне нравится, что я нравлюсь ему, когда мне наплевать на собственное существование.

— В тебе так хорошо, малыш. Я могу быть похоронен в тебе навечно, ты знаешь это?

— Мммблять. Чувство такой наполненности, — я приподнимаюсь, а затем спускаюсь вниз неглубокими движениями. — Я скучал по твоему члену во мне.

— Твою мать. С этого момента всегда принимай эти наркотики, под которыми ты сегодня.

— Легко, — я увеличиваю темп, оседлав его в долгом, неторопливом ритме, затем кладу ладонь ему на грудь и провожу пальцами по татуировке в виде цветка лотоса. — Наркотик во мне — это ты.

Я чувствую, как его член утолщается внутри меня. Он рывком поднимает бедра, чтобы встретить мои движения, но не ускоряет темп и позволяет мне трахать себя на его члене медленно, наслаждаясь каждым движением моих бедер, чтобы принять его полностью.

Каждое касание его пирсинга и каждый стон удовольствия разрывают меня на части.

Он не может проникнуть достаточно глубоко или трахнуть меня достаточно жестко. И он ошибается. Мне не нужны наркотики. Я кайфую от его запаха, его прикосновений, но больше всего от его взгляда.

Это не похоть. Это любовь. Он смотрит на меня так, будто любит, и это почти заставляет меня разрываться от удовольствия и слез.

Он проводит рукой по моему бедру и ягодицам, а затем сжимает в кулаке мой член и дрочит мне в том же ритме, в каком я трахаю его, медленно и размеренно, пока наши глаза встречаются, а мое сердце едва не вырывается наружу. Если по биению под моими пальцами можно судить, то его сердце тоже находится на грани взрыва.

Я с поразительной ясностью осознаю, что не трахаю его. Я занимаюсь с ним любовью.

Он не просто прикасается к моему телу. Он проникает в мое только что родившееся сердце и мою израненную душу.

Он оттягивает крайнюю плоть и дразнит мой кончик, смазывая его спермой, пока в воздухе не раздаются небрежные звуки. Он сжимает и дразнит мои яйца в нужных местах, пока я не начинаю бредить.

— Мне нравится, как ты скачешь на моем члене, малыш, но знаешь, что я люблю еще больше? — он одаривает меня самой великолепной улыбкой. — Тебя.

Я даже не чувствую волны удовольствия, пока она не захлестывает меня. Яйца напрягаются, и разрядка проносится через меня мощными волнами. Моя сперма брызжет на его руки и пресс, а он все глубже погружается в меня, трахая до беспамятства во время оргазма.

— Господи, как же мне нравится смотреть, как ты кончаешь, — рычит он, прежде чем наполнить меня своей спермой.

Я кручу бедрами, насаживаясь на него, пока его член не погружается внутрь меня, затем приподнимаюсь и стону, чувствуя, как из меня вытекает его сперма.

Мы оба смотрим, как она пачкает его член и яйца, а затем я падаю кучей на его твердую грудь и зарываюсь лицом в его шею.

Мы тяжело дышим, когда я утыкаюсь носом в его мокрые волосы, а он зажимает мои ноги между своими.

— Прости… черт, — я пытаюсь встать. — Я тебя раздавил?

Николай обхватывает меня за талию и толкает обратно вниз.

— Ни за что на свете ты сейчас не сдвинешься с места.

Я смеюсь, прижимаясь к его шее.

— Не думаю, что смогу, если честно.

— Да, блять. Это был лучший секс за всю мою жизнь.

Я с трудом сглатываю, пока дымка удовольствия медленно рассеивается.

— А какие у