Беверли Марти - Любовь на Бродвее

Мэтт восхитился, насколько мудро она все спланировала.

— Хорошо, а как же я?

— Ты поедешь домой и в течение некоторого времени, возможно, года, будешь вести себя так, как будто ничего не изменилось. Затем спокойно объявишь о прекращении своей деятельности, продашь имущество и переедешь в Швейцарию. К тому времени это не вызовет подозрений.

В конце концов она убедила его. У Джаффи больше не было времени, и она должна была вернуться в монастырь.

— Я не хочу ставить сестру Матильду в затруднительное положение и вызывать лишние вопросы. Это нечестно по отношению к ней. Но я приду сюда завтра, мы можем встретиться в это же время.

— Ты ходишь сюда каждый день?

— Да. Я прихожу за хворостом.

— За чем?

— За хворостом. Так Матильда называет ветки для растопки дров. Я каждый день собираю целую корзину.

Это одна из моих обязанностей.

— Джаффи, это — безумие. Ради Бога, позволь мне увезти тебя отсюда. В другое место, где тебе будет тепло и уютно и не придется работать, как крестьянке.

— В таком же отдаленном месте, как это? Там, где никто не слышал о Джаффи Кейн? Где это?

Мэтт растерялся. И пока он думал, она поцеловала его в щеку, шепнула: «До завтра», — и исчезла.

На следующий день она спросила о других знакомых, и Мэтт рассказал ей о поминальной службе. Когда он дошел до выступления Гарри Харкорта и Файнов, Джаффи заплакала:

— Извини, это глупо. Я знала, что будет нечто подобное, что я больше никогда не увижу этих людей, и от этого становится больно. — Мэтт вытирал ей слезы.. — А как поживает Карен?

— Прекрасно. Она просто преобразилась после того, как получила твое послание. И с тех пор как Фрэнк Карлуччи переехал в Нью-Йорк.

Джаффи улыбнулась:

— Передай ей, что Европа — превосходное место для медового месяца. Возможно, Швейцария.

Через пять дней, в течение которых они украдкой встречались в покинутой лачуге, Джаффи поняла, что ему пора уезжать.

— Мэтт, ты должен вернуться в Нью-Йорк. Мы не должны испытывать судьбу. Извини за банальность, но нам надо прекратить эти встречи.

Он не был расположен к шуткам:

— Джаффи, еще немного. Ты абсолютно уверена, что хочешь остаться здесь? И таким образом сжечь все мосты? Еще не поздно изменить свое решение.

Ты можешь объявиться и сказать, что потеряла память после схода лавины.

Мэтт крепко прижимал ее к себе, зарывшись лицом в короткие темные волосы. На них больше не было сажи, он привез ей краску из Женевы.

— Ты по-прежнему уверена, что это стоит твоих жертв?

— Ты, я, наш ребенок и жизнь вместе вдвойне стоят всех моих потерь. Я ни в чем не была так уверена.

— Слава Богу, — прошептал он. Затем отклонился назад и посмотрел на нее. — Джаффи Кейн мертва, да здравствует Джаффи Кейн.

Шел октябрь 1958 года, когда мистер и миссис Фрэнк Карлуччи вошли в «Отель де Пари» в Монте-Карло.

— Блеск, — тихо сказала Карен. — Замечательный дом.

Фрэнк взял ее под руку, и они последовали за носильщиком.

— Это не дом, а место, где я работал.

Роскошный вестибюль был устлан толстыми коврами и сверкал хрустальными люстрами. Слышен был только звонкий смех красивых женщин в элегантных платьях и со сверкающими кольцами на наманикюренных пальцах.

— А где казино? — спросила Карен. — Думаю, здесь рай для игроков. Где все начиналось?

— Сюда и наверх. — Фрэнк указал на огромные бронзовые двери на уровне бельэтажа и произнес уголком рта, как персонаж Дэшилла Хэммета[3]

— Это не Вегас, детка. Это первоклассное заведение.

Днем они бродили по старым холмистым улицам города, и Фрэнк показал ей дом, где он вырос. Затем пошли к гавани и восхищались яхтами. Они стояли там, глядя на свидетельства невероятного богатства, когда Карен неожиданно спросила о Поле Дьюмонте:

— Ты думаешь, мы можем встретиться с ним в Европе?

— Сомневаюсь. Прошло всего два месяца, как его депортировали. Должно быть, он прячется в каком-нибудь отдаленном уголке Франции, постоянно оглядываясь и ожидая, что участники Сопротивления в конце концов отомстят ему.

— Или «Коза ностра».

— Нет, — сказал Фрэнк. — Не они. Я кое-что узнал, пользуясь журналистской привилегией. Это Финки Аронсон сообщил о нем в госдепартамент и сказал, что он нежелательный иностранец.

Карен удивилась:

— Аронсон! Но почему? Приступ нравственности?

— Нет, конечно. Скорее досада. Я полагаю, без Джаффи он счел Пола бесполезным, и это был самый подходящий способ отделаться от него.

— Тогда почему Пол не заложил Аронсона и его дружков? ФБР должно было заинтересоваться ими.

— Это невыигрышная ситуация для Дьюмонта. Тогда бы ему пришлось прятаться и от «Коза ностры», и от маки.

— Значит, теперь он спокойно пребывает в забвении, — задумчиво сказала Карен. — Мне непонятно, почему французы не преследуют его в судебном порядке.

Фрэнк пожал плечами:

— Если они будут привлекать каждого нацистского пособника к суду, нарушится нормальная жизнь страны. Это были тяжелые времена, дорогая. Очень тяжелые. Не спеши всех судить.

Она знала, что он чувствовал, и не стала давить на него.

— Зато сейчас лучшие времена, — сказала она, беря его за руку. — Самые лучшие.

За обедом Карен восхищалась Фрэнком, одетым в смокинг:

— Ты просто великолепный пингвин.

— Неплохой. А ты потрясающая лебедь.

Она купила новое платье в Нью-Йорке месяц назад, после того как рассказала Фрэнку, что Джаффи жива, и они запланировали это путешествие в Европу.

— В «Отеле де Пари» по-прежнему специально одеваются к обеду, — сказал он. Поэтому она выбрала белое шифоновое платье с низким вырезом на спине и длинной юбкой, вьющейся вокруг ног.

Они обедали в роскошном ресторане, сидя за самым лучшим столиком, потому что метрдотель знал Фрэнка с самого детства. Еда была замечательной, и Карен гордилась безупречным французским языком мужа, но еще больше легкостью, с которой он общался с официантами и их помощниками. Это место кишело снобами, но во Фрэнке не было ничего снобистского.

— Я хочу посмотреть казино, — сказала Карен, допивая кофе с чудесным, выдержанным коньяком.

— Ты уверена?

— Конечно, уверена. Все приезжающие в Монте-Карло обязательно идут в казино. Давай сходим.

Чтобы избавиться от случайных посетителей и просто любопытных, была установлена плата за вход. Только завсегдатаи, хорошо известные в отеле, допускались свободно. И конечно, Фрэнк Карлуччи со своей женой.

Потому что человек, стоящий в дверях, был его родственником.