Гнев изгнанника - Монти Джей

вижу лицо мамы, бледное, залитое слезами, ее голубые глаза широко раскрыты от ужаса, который только сейчас начинает сменяться облегчением. Она сжимает мою руку так крепко, что мне больно, но я не могу заставить себя отпустить ее.

Слезы застилают мне глаза, и я чувствую влажное тепло ее поцелуя на лбу, ее пальцы, гладящие мои волосы.

— О, мой милый огонек, ты в порядке. В порядке.

Эти слова удерживают меня, каждое проникает вглубь, возвращая меня в реальность.

Моя мама здесь.

Я не одна.

Я не умерла.

В тумане проносятся воспоминания: кривая улыбка Окли, холодный металлический стул, удушающий запах бензина. Его руки на мне, боль пронзающая голову.

Огонь.

Последнее, что я помню, – это языки пламени, лижущие стены, густой дым в воздухе и чувство отчаяния, настолько острое, что до сих пор не уходит из груди. Я сбежала? Или меня вытащили, полумертвую и едва дышащую?

Окли мертв. Окли умер.

Я убила его. Я…

— Папа? — хриплю я, пытаясь повернуть голову, но это слишком тяжело.

Все болит, черт возьми.

Боже, что за чертовщина.

Я чувствую, будто мое тело засунули в блендер и размололи в кашу. Даже зубы болят.

— Здесь, милая Фи, — голос отца звучит с трудом, как будто он часами сдерживал слезы.

Он подходит ближе, его широкая фигура закрывает от меня резкий свет. Его глаза красные, морщины на лице более глубокие, чем я помню, но его присутствие твердое, непоколебимое.

— Ты нас до смерти напугала, — шепчет он, проводя большим пальцем по щеке, которая не пульсирует от боли.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается только кривая гримаса, и я откидываюсь на подушку.

— Решила подразнить вас.

Я так устала, что даже дышать кажется слишком тяжелым.

— Я пойду скажу всем, что она проснулась, — говорит мама, снова крепко сжимая мою руку, и ее аромат клубники окутывает меня, когда она наклоняется, чтобы снова поцеловать меня в лоб. — Я люблю тебя, моя милая девочка.

Я прижимаюсь к ней.

— Я люблю тебя больше.

Когда она идет к двери, я смотрю на нее сквозь полузакрытые глаза, чувствуя, как меня тянет вниз усталость. Папа остается рядом, его присутствие утешает меня и одновременно напоминает обо всем, что произошло. Его пальцы скользят по моим волосам, нежно, но дрожа, как будто он боится, что я развалюсь под его прикосновением.

Туман в моей голове начинает рассеиваться, и я смотрю на папу широко раскрытыми глазами, чувствуя, как паника наполняет грудь.

— Папа, Джуд не имеет к этому никакого отношения, — вырываются из меня слова, сбиваясь в бессвязную болтовню. — Он не причастен. Он и Окли не…

— Я знаю, знаю, — его голос спокоен, ровен, даже когда его пальцы нежно разглаживают морщинку на моем лбу. — Эй, все в порядке.

— Где он? Он в порядке?

Слова вырываются из моего рта, неровные и беспорядочные, и внезапное учащение сердцебиения заставляет заработать монитор рядом со мной. Писк становится быстрым, резким, в такт нарастающей панике, сжимающей мою грудь.

— Джуд в порядке. Он прямо здесь, рядом – не уходил с тех пор, как тебя привезли сюда два дня назад, — он издает небольшой хрип, и в его голосе проскальзывает нотка сухого юмора, пробивающаяся сквозь беспокойство. — Хотя от него начинает попахивать, и это пугает медсестер.

Уголок моего рта дернулся, слабая попытка смеяться быстро превратилась в кашель.

— Я никогда… — папа давится воздухом, затем прочищает горло от эмоций, застрявших там. — Я никогда не хотел, чтобы мое прошлое, моя работа, повлияли на эту семью. Я должен был лучше защищать вас.

Вот чего я пыталась избежать все эти годы – видеть, как мой отец носит мое бремя как свой личный терновый венец. Я наблюдала, как он сражался в битвах, о которых не просил, которые я вызвала своей безрассудной потребностью сжигать все, что слишком приближалось ко мне.

— Папа, пожалуйста, — шепчу я. — Это не твоя вина.

Слезы тихо стекают по его щекам, а в глазах бушует буря сожаления и муки. Он быстро вытирает их, как будто стесняется показать мне свою боль, но я слабо протягиваю руку и беру его ладонь.

Когда мои пальцы обхватывают руку отца, я чувствую шероховатость его кожи – текстуру, образовавшуюся от многих лет трудных решений и тяжелого бремени. Его вина давит на комнату, душащая своим весом, и это невыносимо.

— Прости, Фи. Прости меня. Это моя вина. То, что Окли сделал с тобой на том складе, не твоя вина. Это моя вина. Это не имело к тебе никакого отношения. Я просто… Я…

— Папа, все в порядке, — прерываю я его, сжимая его руку. — Все в порядке.

Осознание этого ударяет меня как удар в живот. Он не знает. Не знает о той ночи на Хэллоуин. Не знает о том удушающем стыде, который с тех пор засел в моей груди, гноясь как открытая рана. Я делаю дрожащий выдох, плечи опускаются под тяжестью секретов, которыми я слишком боялась поделиться.

На мгновение мне кажется, что это небольшое облегчение. Если бы он знал всю правду, не думаю, что я смогла бы вынести его взгляд – взгляд, который из вины превратился бы в разбитое бессилие.

Достаточно того, что он винит себя за это. Но изнасилование? Этого я не могу ему рассказать. Это слишком больно, слишком уродливо, слишком переплетено со всеми частями меня, которые я пыталась похоронить.

Это шрам, который я скрывала даже от самой себя, маскируя его гневом и безрассудством.

— Я так люблю тебя, милая Фи.

— Я тоже люблю тебя, папа.

Когда я снова просыпаюсь, в комнате темно.

Окутанная слабым светом мониторов и приглушенным гудением оборудования, я медленно моргаю, привыкая к полумраку, и чувствую, как тело болезненно тяжелеет на тонком больничном матрасе.

Но потом я вижу его.

Джуд сидит на стуле у двери, локтями опираясь на колени, пальцы запутались в еще влажных волосах. Должно быть, он принял душ – вероятно, первый за несколько дней. Волосы спадают на лоб, темнея от влаги, и он выглядит одновременно изможденным и болезненно красивым.

Мое сердце сжимается при виде его, – этого мальчика, который должен был быть моим врагом, но каким-то образом стал единственным человеком, которого я не могу потерять.

— Одиночка.

Джуд поднимает голову, его глаза встречаются с моими.