Берта Рэк - Звезда балета

Последним оно было только в тот день. Конечно, те же самые разговоры, в тех же самых словах, возобновлялись еще не раз. Снова и снова приходилось Риппл слышать их то в курительной комнате, то в столовой за завтраком, то во время прогулки или охоты за кроликами.

И отец опять начинал высказывать свои взгляды, а дочь, едва удерживая слезы, убеждала его, что будет так много и так усердно трудиться, – только бы папа ее отпустил.

Все продолжалось и во время летних каникул, когда домом вновь завладела ворвавшаяся в него орава мальчиков.

– Возмутительно! Эти споры и ссоры с Риппл совершенно испортили нам каникулы, – таким было мнение братьев. – Отец из-за них так сердится, что с ним ни о чем поговорить нельзя.

– Как ей могло прийти в голову все же, что она может танцевать? – спросил Джеральд Мередит. – Выступать на сцене вроде Марджори Гордон и мисс Эвелины Лей? У одного моего знакомого в комнате двадцать три открытки с портретами Эвелины Лей в рамках, Риппл сумасшедшая! Выступать на сцене? Ей?!

– Она слишком уродлива, – уверенно, хотя и беззлобно заявил брат Риппл Ультимус.

– Уродлива, – повторил маленький Рекс.

Он рассердился и крикнул:

– Слишком уродлива! Риппл, пусти! Ведите себя прилично, вы всегда дразните ее, когда приезжаете на каникулы! – Он вырвал свою куртку из рук сестры, прежде чем она успела ее починить, ускользнул от нее и стал бегать вокруг стола, накрытого к чаю, задыхаясь и крича: – Довольно! Если вы будете себя хорошо вести, то и я буду себя вести хорошо, а если нет, то и я нет (раздался треск деревянного блюда, черный хлеб упал на пол). Я не буду себя хорошо вести, если вы не будете себя хорошо вести, а если да, то и я да.

– Замолчи, ослик! Пусть Риппл себя хорошо ведет, – потребовал Минимус. – Будь такой же, как в последние каникулы, Риппл. Можешь? Брось всю эту затею с отъездом. Это, знаешь, настоящий вздор. Брось это, Риппл!

Риппл сама не поднимала вопрос, который ее убеждали выбросить из головы. Он носился в воздухе. Взгляд, интонация, большая фотография какой-нибудь балерины в «Спортивных и театральных новостях», любой пустяк снова возбуждал семейный спор.

Так продолжалось и дальше.

В кладовой, когда Риппл обвязывала белой бумагой банки со свежим вареньем, наверху, в коридоре, по которому она неслась, держа в руках охапку только что выстиранного белья для мальчиков, на полдороге из деревни, на крутом подъеме, когда она вела велосипед с подвешенными к рулю пакетами из лавки, во время бесчисленных других домашних занятий, – всегда она рисковала подвергнуться атаке со стороны тетушки Бэтлшип.

– Риппл! Риппл, я слышала, ты опять приставала к отцу, чтобы он отпустил тебя в Лондон. Ты не должна этого делать. Не должна! Вот он, грубый эгоизм современных девушек! Тебе нельзя забывать, что ты единственная дочь в семье. Нужно подумать о матери.

А что сказать о матери Риппл? Об этой своенравной молодой женщине, которая когда-то в нарядном платье и кружевной мантилье высоко и гордо несла свою темноволосую голову, плавно выступая на балу в Кеир-Динесе пятнадцать лет назад.

Теперь она сидит со своей рабочей корзинкой наверху, в комнате, которая служила детской ее шести ребятишкам. Все эти пятнадцать лет миссис Мередит кормила и растила своих шестерых, заботясь о них, как истинная мать, думая прежде всего о них, затем об их отце и нисколько не думая о себе. Возможно, она перегибала палку: разве нельзя окружать заботой детей и все же не забывать о себе? В наши дни есть женщины, кажущиеся скорее сверстницами и подругами своих дочерей, чем матерями. Есть матери и дочери, которые носят одни и те же вещи, просят друг у друга пудру и танцуют с одними и теми же кавалерами; и все это никого не удивляет.

Однако мать Риппл не принадлежала к такому типу женщин. Во-первых, она слишком долго жила в долине. Во-вторых, всегда была крайне стеснена в средствах. В-третьих, все, что еще оставалось молодого в этой супружеской чете, казалось, присвоил себе отец детей.

Миссис Мередит выглядела значительно старше своего возраста. Одета она была еще хуже дочери. Шерстяная блуза с безобразным лиловым рисунком и неуместно вставленными кусочками прошивки странно не гармонировала с ее единственной прекрасной драгоценностью. Это была чудесная нитка блестящего, хорошо подобранного жемчуга.

Она редко носила этот жемчуг как украшение. Считанное число раз надевала его на обеды и танцевальные вечера с той ночи, как родилась Риппл. Но так как жемчуг нуждается в обновлении, миссис Мередит иногда брала его с собой в рыбачью деревню, расположенную в десяти милях от их дома, куда супруги летом вывозили детей. Там, усадив крошечного Джеральда на платок и держа на руках младенца Минимуса, она следила за маленькой босоногой Риппл, которая плескалась в воде, у самого берега, и опускала свою любимую жемчужную нитку в мелкую лужицу в камнях.

Известно, что жемчуг, если его спрятать, потеряет свой блеск. Поэтому она надевала его и носила на теплой шее в течение долгих часов, пока кормила грудью детей. Он предназначался для ее дочери; его необходимо было сохранить в самом лучшем виде. Миссис Мередит часто носила его, когда была одна. Никому, говорила она, ожидая, может быть, возражений, не интересно видеть жемчуг на некрасивой пожилой женщине с седыми волосами.

Ее темные волосы были из тех, что рано седеют. Седые волосы в Уэльсе оставались седыми даже в 1918 году, когда повсюду они уже стали исчезать из современной жизни. У миссис Мередит, которая могла еще выглядеть совсем молодой, постоянно был вялый и утомленный вид. Ее озабоченное лицо покрывали морщины. Исчезли, ушли куда-то ее былая гордость, ее оптимизм, задор и веселость.

Куда? Может быть, в крепкие, стройные тела дочери и сыновей? Здоровье, бодрость, блеск глаз, светлая кожа и густые волосы – все эти дары природы перешли к ее детям, и мать, прежде щедро наделенная ими, постепенно их лишилась. В то время как многие более пожилые женщины еще наслаждались жизнью и не сходили со сцены, на ее лице лежал отпечаток множества сиюминутных и прошлых тревог, головной боли, бесчисленных ежедневных хлопот по дому, забот о муже, о постоянно требующих внимания подрастающих детях. И так же как дождевая туча может заслонить собой цветущий склон холма с его зеленой травой, темным папоротником и багряным вереском, так туча забот может затмить на лице женщины всю ее яркость, блеск и молодость.

Мать Риппл сидела в тот день, занятая штопкой, и думала, что в ее положении – с Гарри, денежными счетами, бедными дорогими детьми, с тревогой за их будущее – ей уже никогда не суждено улыбаться. Она чувствовала, что та веселая темноволосая женщина, которая пятнадцать лет назад воскликнула: «Я хочу ехать на бал!» – умерла, умерла, как приколотые к ее платью июньские розы. Однако миссис Мередит ошибалась: такие жизнерадостные женщины, как она, не погибают.