Кейт Норвей - Уловки любви

— Ну… — Девушка явно колебалась. — Да, думаю, некоторые из них могут так подумать. Но как еще мы можем привлечь внимание общественности? Центральный комитет попросил местные комитеты всеми возможными способами стремиться к публичности.

— Всеми способами? Правда? — удивилась я. — Хорошо, у меня тоже есть интересные идеи, но сейчас нет времени обсуждать их. Вы двое должны быть в своих комнатах в половине десятого. У вас двоих будет совершенно ненужная вам публичность, если сестра Венаблес застанет вас здесь. Возможно, я созову собственное собрание.

— Вы правда сделаете это, сестра? — изумленно спросила Кей. — Но что скажут представители комитета?

— Забудьте о них, — отрезала я. — Кстати, а кто в этой инициативной группе?

Они начали считать, загибая пальцы:

— Из больницы «Мей» там Севард и Алан Бриттон, сестры Мей Вильямс, П. Дж. Вильямс, мистер Робертсон, доктор Вудхерст, сестра Хуппер, доктор Крофт и…

— Доктор Вудхерст? — переспросила я. — Вы уверены?

— Конечно! Пойти в Одеон — это его идея. И он предложил всем сестрам в палатах обзавестись списком наших требований, чтобы все родственники больных могли расписаться там и таким образом поддержать нас.

С какой стороны ни посмотри, я оказалась полной идиоткой.

— Понятно, ведь дело дьявола — петь на разные лады, правда?

Кей нахмурилась:

— Что вы хотите этим сказать, сестра?

— Не важно, — отмахнулась я. — Спокойной ночи.

Они обе проговорили «Спокойной ночи, сестра» достаточно вежливо, но, поднимаясь вверх по лестнице, я спиной чувствовала их недоуменные взгляды. Когда я взглянула вниз с площадки третьего этажа, они все еще стояли у плаката, ожидая, пока я скроюсь, чтобы продолжить приватную беседу.

На моем туалетном столике лежала записка: «Пожалуйста, зайдите к старшей сестре в девять утра. Дж. С. К.», Автором послания была дежурившая в ночную смену сестра Коллинз. Уютно свернувшись в постели, я принялась гадать, зачем я могла так срочно понадобиться старшей сестре, что она послала сообщение после окончания нашего дневного дежурства. Или это случилось после посещения сестрой Каттер палаты? Это предположение взволновало меня. Но я тревожилась не настолько сильно, чтобы перестать думать о Мартине Вудхерсте. Я не могла собрать воедино эпизод у пожарной лестницы и решимость, с какой он запретил мне срывать плакат. Путаницы добавляло его участие в инициативной группе забастовочного комитета и планы одеонской демонстрации. Все вместе выглядело слишком противоречиво и, кстати, немного печально, потому что я уже давно ни к кому не испытывала такого влечения. Ничего подобного не случалось с тех пор, как на первом курсе я влюбилась в студента-стоматолога Дэвида Мортимера.

Интересно, что с ним сейчас. Еще интереснее, что я в нем находила, кроме тщеславного удовольствия от его желания встречаться со мной, поскольку я оказалась первой девушкой на курсе, которую куда-то пригласил молодой человек. Мартин — совсем другое дело. Он старше. Он мужчина, а не мальчишка. У него есть собственное мнение. И в этом, как ни печально, и заключается главная проблема. У нас были разные взгляды на развернувшуюся кампанию, и я не понимала, как мы можем прийти к согласию. Из-за всех этих сложностей мне захотелось плакать.

Единственная мысль согревала меня. Взгляды Мартина и Мей Вильямс тоже не совпадали.

Глава 3

Восьмая палата показалась мне какой-то тревожной, не похожей на себя, когда я заступила на дежурство на следующее утро. Во-первых, Джуди Коссар, ночная сиделка-студентка, хлопотала в перевязочной и металась туда-сюда с затравленным видом. Это было на нее не похоже. Раньше Джуди была веселой девушкой: она по-приятельски приветствовала дневных дежурных и пересказывала парочку забавных случаев, произошедших ночью. Она не бежала, по обыкновению, за кофейником, чтобы мы могли глотнуть кипящей жидкости перед обходом. Во вторник все было иначе. Когда я взяла таз из нержавеющей стали, чтобы положить туда свой поднос, девушка собственнически посмотрела на него и заявила:

— Давайте скажите мне, что он грязный!

Таз сверкал.

— На нем нет ни пятнышка, — успокоила я ее. — Зачем ты такое говоришь?

— Эта женщина! — прошипела студентка. — Она заставила меня их полировать. Я вам говорю, она, должно быть, выжила из своего крохотного умишка!

Джуди, я уверена, не могла так ругать свою наставницу, Лену Браун. Лена была очень милой, разумной девушкой.

— Сестра Коллинз? — предположила я.

— Нет, не она. Эта ужасная Остин! Если бы я знала, что они пришлют…

— Ты хочешь сказать, что сестры Браун здесь нет?

— Вы что, не слышали? — удивилась Коссар. — Она свалилась с гриппом. Она подхватила вирус в столовой вчера утром.

Тогда я вспомнила неважный вид Лены, когда та стояла перед сестрой Каттер, сдавая ей вечерний рапорт. В тот момент я решила, что ее бледность — результат тяжелой работы: сестра готовила операционную в дополнение к обычной работе. Да, она выглядела нездоровой, если хорошенько подумать.

— Но мне сестра Браун ничего не сказала.

— Нет, она бы не стала. Она не из тех девушек, которые постоянно жалуются, — отозвалась Джуди. — Теперь они прислали сестру Остин принять дела. Честно говоря, она меня в порошок стерла. С ней ужасно работать. Точнее, на нее.

Я могла только посочувствовать. Остин славилась, с одной стороны, неистребимой расхлябанностью, а с другой — эксплуататорскими замашками, а это достаточно гадкая смесь в старшей ночной сестре. Она была так неорганизованна, что ради компенсации могла заниматься сразу шестью делами и ожидала, что все остальные будут вести себя так же.

— Бедная старушка Коссар, — сочувственно произнесла я. — Бьюсь об заклад, ты точно не сидела без дела всю ночь.

— Вы шутите! Я носилась без остановки до этой самой минуты! — воскликнула Джуди возмущенно. — Каждый раз, когда мне удается сделать что-то наполовину, она поручает мне новую работу и покрикивает: «Поторопитесь, сестра! А то мы никогда ничего не успеем!» И бог ее знает, чем занималась она сама. Остин только сейчас ушла писать рапорт. А насчет полировки тазиков… Я возразила ей, что люди покупают вещи из нержавейки как раз для того, чтобы их не полировать, но эта женщина обвинила меня в праздности и заявила, что не понимает, куда катятся в наши дни медсестры.

Это было забавно.

— В наши дни? А в какие еще дни она жила?

— О, она говорит так, как будто ей лет пятьдесят.

— Ей двадцать два, — рассмеялась я. — А может быть, и того меньше. В любом случае не позволяй ей расстраивать себя. Ты должна уметь управляться с возбудимыми людьми. Ты ведь умеешь утихомиривать нервных пациентов, так что наверняка справишься и с нервными коллегами. Рассматривай ее как больного, только и всего.