Сердце пацана - Ядвига Благосклонная

— Сдала?

Радостно закивала головой, и бабуля налетела на меня с объятиями и воплями:

— Моя ты умница! Так этому вашему Пароходову!

— Пархитько, — поправила забывчивую Раису Васильевну.

— Ай! Фиг с ним! Главное, что сдала! Ей богу, извелась вся. Думала, как там мое дите… А сколько поставил-то? — ее глаза горели любопытством и гордостью. Столько тепла в них было, столько заботы, а тут я со своей четверкой проклятой…

— Четверку…

— Зажал пятерку что ль, чертяка проклятый?

— Не знаю, — обронила, развязывая шарф, — может, не доучила…

— Так-с, — выставила грозно руки в боки старушка, а ногой стук-стук-стук по полу.

Чего это она? Бабуля не журила за четверки. На горох и гречку в угол не ставила, взашей не давала, а тут вдруг не с того ни с сего…

— Ты куда шапку дела, тетеря?

Руки непроизвольно накрыли голову, ощупывая ее и ища предмет потери, но той не было. Очевидно, что она осталась у Белова.

— Кхм, — нервно кашлянув, потопталась на месте, — потеряла, наверное…

— Разве можно быть такой рассеянной, Дунь?

Я лишь неловко пожала плечами. Бабуля еще поворчала, затем расцеловала меня в обе щеки. Заверила, что четверка или пятерка — все одно! А далее, накинув на плечи шаль, изрекла:

— Игореша, там совсем один-одинешенек, а Верке на смену пора. Пойду, пока бабка не пришла, посижу часок.

Раиса Васильевна питала слабость к детишкам. Все во дворе знали, что у тетки Райки (как ее называли большинство) есть конфеты. Ух, сколько раз она вытаскивала нас непутевых из передряг. Все защищала, да с бабками с первого подъезда воевала. Те сталинские реликвии как сядут, семки достанут и заведут свою волынку. Все бухтят да бухтят, а вот моя бабуля, аки добрая фея, конфетки раздавала.

Раиса Васильевна упорхнула, а я потопала в свою комнату. Там я, переодевшись в домашние шорты и растянутую футболку, что некогда маман привезла из Англии, уселась в видавшие лучшие времена кресло-качалку, но от этого не менее любимое.

Несколько лет тому назад нашла на даче и, с несвойственной мне твердолобостью, заявила: «Хочу себе его в комнату!». Бедняжка не разбиралось и не складывалось, потому пришлось просить дядь Петю, соседа по даче и хозяина бобика, дабы тот по доброте душевной притарабанил это самое креслице. В остальном же, я была ребенком покладистым и воспитанным. Не канючила, не ерничала, прилежно училась, в хулиганстве замечена не была, а то что с Фроловой фокусы выкидывали, так это все знали, чье демоническое влияние!

Вот и сейчас, вместо того дабы шастать где попало да бед искать, сидела себе тихонечко, в книжечку уткнувшись и плед замотавшись.

Ах, какое это счастье… Греться у камина, читать книгу…

Мистер Рочестер тот еще малый! Аристократ до мозга костей и абсолютный циник и самодур! Все должно быть по его!

«Минуты две он смотрел на огонь, а я смотрела на него.

Вдруг он обернулся и перехватил мой взгляд, прикованный к его лицу.

— Вы рассматриваете меня, мисс Эйр, — сказал он.  — Как вы находите, я красив?»

И как это часто бывает, на самом интересном моменте нас прерывают. И мы, сопя и бормоча себе под нос непотребности в сторону этого гада что нас прервал, встаем, со скорбью откидываем книгу, и идем открывать дверь. Ведь кто-то пожаловал в гости…

Ко мне в гости пожаловала Улька. В руках у юродивой девчонки был маленький чемоданчик, который я невзлюбила еще с того самого момента, который принято называть переходным возрастом. Уже не девочка, но еще не женщина. Грудь только прорисовывается, и от того часто ноет, на коже появляются раздражающие прыщики, а некогда нескладная фигурка начинает набирать очертания. Тогда-то Фролова и купила сей чемоданчик и, нарекла, что пора «краситься». Первый свой «макияж», который сложно им назвать, я запомнила на всю жизнь. Неровные жирные стрелки, такие же темные тени, что лежали скорее мешками под глазами, нежели эффектом «смоки-айс», а вдобавок розовый липкий блеск, к которому крайне неприятно липли волосы. К счастью, с тех времен Ульяша набралась уму разуму и нынче ее макияж не отличить от тех, что красовались на обложках глянцевых журналов.

— Нет, — беспрекословно отрезала, заведомо зная, что взбрело в голову бесноватой бабе.

— Да-да, а ну-ка, посторонись! — бесцеремонно отодвинула меня в сторону, волоча в руках чемоданчик. — Че встала? У нас времени в обрез! — и шасть юлой в мою комнату.

Горестно и обреченно вздохнув, закрыла дверь и поплелась вслед за Фроловой. Та уже в моей комнате раскладывала свои женские премудрости на стол.

— Свет включи, а то как в склепе, — наказало ее величество.

— И ничего не как в склепе.

Не любила я когда свет в глаза резал, оттого и включала редко. В основном, только лампу настольную и декоративную гирлянду на стене.

— Ты-то откуда знаешь, как оно в этом склепе? — опасливо покосилась на довольную Ульку, что почти выложила косметику.

— Ой, и не спрашивай даже! — хихикнув махнула рукой, а мои брови поползли вверх. — Садись!

Не то чтобы я совсем не прихорашивалась… В самом деле, девчонка же я! Однако, у Фроловой было неадекватное желание слепить из меня куклу. Всего да поярче. И откуда у нее только такие цыганские замашки, спрашивается? Само-то она столь хитро мазюкалась, что и не уличить в «сокрытии недостатков», правда вот губы выделяла! И были они у нее до того сочные, красочные, как спелые вишни, что парням башню сносило и бегали за белобрысой табунами.

— Нет! — выкрикнула и перехватила корягу, что потянулась к темным теням.

— Дунь, ну ты как поганка бледная! Ну дай поэкспериментировать, а?

— На Павловой экспериментируй, а мне что-нибудь посдержанней!

— Нет, Бобрич, так мы тебе хахаля и до старости не сыщем!

— А мне никто и не нужен!

— От ослица! — топнула ногой и взяла руки светлую палитру цветов.

— Ну давай, хоть уголки оттеним? — и жалобно губу выпятила лисица.

Ответа моего не потребовалось, в обреченно осунувшихся плечах и кислой мине, Фролова разпознала ответ. Тогда-то кудесница и принялась с