Люба, любовь и прочие неприятности (СИ) - Шайлина Ирина

— Посмотрю я, — усмехнулась я шёпотом. — Как ты завтра по полям на джипе рассекать будешь!

Два колеса мало, быстро починят. Надо портить все четыре! Обхожу машину и тут случается непредвиденное. Собаки у Хабарова нет, да. У него есть утка. Точнее, селезень, весьма упитанный и воинственный. Он шипя бросается на мои ноги, прихватывает клювом штанины.

— Пшел вон! — прошу я почти вежливо, от птицы отмахиваясь.

Нет, я не боюсь, я пережила всех бабкиных гусаков. Но этот селезень пребольно щиплется, а когда я смогла его наконец от себя отпихнуть обиделся, запрокинул голову и заорал, как раненный осел. Скрипнула, открываясь дверь, я метнулась к единственному здесь дереву, хлипкой рябине и попыталась за неё спрятаться. Хабаров вышел из дому в одних трусах и тапках, я поневоле залипла — хорош! Плечи такие широкие, ноги не массивные, стройные, но сильные…

— И чего ты опять орёшь? — недовольно спросил он. — Я же только час, как тебя кормил? Тебя легче в суп, чем прокормить! И учти, я не шучу!

Селезень бросился к Хабарову, и принялся ему объяснять, то и дело что-то выкрикивая в мою сторону, явно гадости. Ябеда! Лично мне все было понятно, селезень меня закладывает. Хабаров не понял. Пошёл домой, дверь не закрыл, значит вернётся. Вернулся, мало того наклонился, позволяя мне ещё и задницу рассмотреть прикрытую дорогущими трусами. Ладно хоть, не моими… задница тоже была что надо.

— Мюсли ты уже сожрал, — сказал он. — Остались хлопья. Они со злаками, если что… и ещё вот я тебе карбоната нарезал, жри…

Поставил тарелочки на крыльцо и домой ушёл. Я даже умилилась. Но… ненадолго. Этот милый гад всю мою жизнь растопчет. У меня прабабка партизанкой всю войну прошла, упорство и сила духа у меня в крови. Селезень снова недовольно на меня покосился, склонив голову, и вперевалочку пошёл к угощению. А я не стала терять время, у меня два колеса ещё…

Глава 6. Марк

То, что чёртова птица никуда не делась с утра, меня даже не удивило. Вчера прибегала хлопотливая баба в платке, забирала его целых два раза. А воз и ныне там. Орать начал привычно в шесть утра, мало того, ещё и долбить клювом в дверь. Я засунул голову под подушку. Птица пробралась в сад и принялась ходить вокруг дома, продолжая издавать странные звуки — помесь собачьего лая и кваканья, все это перемежалось предсмертными хрипами. Но я уже знал — ни хрена он не умирает. Проголодался просто.

А так, как окно у меня было открыто ввиду отсутствия кондиционера, вскоре мне пришлось сдаться. Топаю на кухню за едой для птицы и думаю — надо завести человека, который селезня бы кормил по утрам. Подумал и ужаснулся, ведь долбаный проглот в моей жизни только два дня… надеюсь, этот день последний. Учитывая, что жрёт он как не в себя.

Залез в холодильник, ничего будто уже нет, и не закажешь из ресторана, хотя, попробовать можно… открыл контейнер с готовой едой, которой я принебрег. Понюхал — вроде нормальная. Отравиться пернатый не должен. Хотя… нет, я все же не живодер, и мясо предпочитаю видеть готовым в тарелке, сам его добывать не желаю.

— Жри, — сказал я мучителю. — Греческий салат, отбивная. Мясо я на кусочки порезал, чтобы тебе удобнее.

Утка посмотрела на меня склонив голову. Глаза краснючие, вампир хренов. Наклонился над тарелкой, пошипел. Я уж думал, сейчас догадается, что еде два дня уже, и жрать откажется. Но нет, прокатило. Когда я выходил из дома уже одетый и побритый, селезень мирно спал в тени под рябиной, сунул голову под крыло.

Второй сюрприз был более неожиданным. У машины сдуты все четыре колеса. Хотя честно, я не удивлён. Не думал, конечно, что она до порчи имущества дойдёт, но все же, не удивился. По улице пошёл посвистывая пешком, благо, погода располагала, утро, не жарко ещё совсем, и всех коров по дороге можно обойти. Что ещё не открыто я помнил, дошёл до своего нового дома, оглядеться, как дела.

Дела шли отменно. Дом стоял на берегу озера, чуть в стороне от деревни. Места шикарные, красиво, стоило тут строиться даже без покупки колхоза. В озеро шла моя личная пристань, все ещё пахнущая смолой и деревом. Я дошёл до самого конца, свесил ноги и закурил — красота. На другом берегу ещё три дома на лям долларов каждый, не я один жемчужину углядел. Все, строиться тут больше не будут, земля вся моя…

Дома все комнаты ещё пустые, стены покрыты штукатуркой. В гостиной горы рулонов с обоями, упаковки плитки, множество коробок — вчера доставили, мне сообщали. Значит скоро уже заехать можно будет. Настроение отличное, несмотря на машину, несмотря на пернатое, я не торопясь пошёл на работу, совершив по дороге несколько звонков, благо люди уже начали просыпаться.

И сельсовет открыт, несколько машин на парковке, а на лавочке перед зданием одиноко сидит девочка. Сидит себе, ногами покачивает, по сторонам смотрит. Детей я старался избегать, благо это было несложно. Племянников у меня не было, своим потомством обзавестись не успел, у большинства знакомых дети по элитным школам или под присмотром гувернанток. А тут сидит, одна, я даже кошусь опасливо, мало ли чего отчебучит? И вообще, чего она тут одна делает? Дети существа непонятные, за ними следить нужно.

— Ты чего это, — спросил я после заминки. — Одна тут сидишь?

— Свежим воздухом дышу, — вздохнула девочка. — Бабушки в город уехали, мама взяла меня на работу, а мне скучно тут. Мама выпустила только до лавочки, потому что тут камера.

— А чего ты не в садике?

— Я уже большая! — возмутилась малышка. — Я скоро в школу пойду! А из садика меня уже отчислили. А вот Даша ещё ходит, ей шесть только…

И вздохнула печально, мне даже жалко стало, это дите, которое выгуливается на лавочке под камерой. Я сделал два шага и снова остановился, хотя что я сделаю? Целый ребенок это вам не селезень, которого можно утешить двухдневной отбивной.

— Да вы идите, — разрешила девочка. — Я не кусаюсь. Вот когда мне три годика было, я кусалась, со мной даже не дружил никто. А потом перестала кусаться, и стали дружить…

И вздохнула уже третий раз, да так горько, что даже белобрысая косичка с голубым бантом на самом кончике покачнулась. Я и пошёл, оглянулся потом, все так же сидит, ногами болтает, смотрит куда-то вдаль с тоской во взоре. Я поздоровался со всеми втреченными, пошёл наверх, на второй этаж. В кабинет Любки, она уже была на месте.

— Здравствуйте, — чинно поздоровалась она. — Марк Дмитриевич.

— И вам не хворать, Любовь Яковлевна! — расцвел я улыбке я. — У меня для вас занятное видео есть, вы ознакомьтесь, только сейчас, пожалуйста, а то у меня ещё колхоз недосмотренный. Дел непочатый край.

Любка взяла флешку. Посмотрела на неё с сомнением, потом на меня. Но послушно всунула в разъём, защелкала мышью. Я обошёл стол, встал позади Любы, тоже с удовольствием посмотрю ещё раз, хоть и любовался ещё. Да тут ещё и вид такой на тонкую девичью шею, с крошечными рыжими завитками под косой…

Видеорегистратор у меня отменный, поэтому все видно отлично, несмотря на то, что темно. Съемка панорамная, ведётся во все стороны. Любка сдавленно охнула, я улыбнулся. Глаза у неё кстати на видео страшные, белые совсем, и на свету блещут… Люба героически сражается с колесом, затем с селезнем, причём по амплитуде совершаемых ею акробатических трюков становится понятно — она явно выпила для храбрости.

— А вот это моя любимая часть, — сказал я. — Глянь, каким голодным взглядом ты смотришь на мою задницу! Как не покусала только? Вот знал бы, что ты придёшь, я бы трусы с сердечками надел, у меня есть…

Любка вырубила комп самым кощунственным образом — выдернула из розетки. Стиснула кулаки. И не покраснела, нет, скорее побледнела, да так, что стала просто снежно-белой.

— И что ты будешь делать?

— Я могу позвонить в полицию, — сказал я. — Не хвастаюсь, но у меня очень дорогой автомобиль. У тебя будут проблемы, существенные. Я могу, но…

— Но? — спросила она.