Авраам Иехошуа - Любовник

Он видит, как я бегу навстречу ему между деревьями и смеюсь, и улыбается мне.

В полпятого я уже дома. Мой портфель лежит у входной двери. Мама очень нервничает.

— Где ты была?

— Так просто, гуляла.

— Что с тобой?

— Меня выгнали из школы.

— Я знаю… мне уже сказали. Где ты была?

— Просто бродила. Поплакала немного… но теперь все прошло… я успокоилась.

— Тали и Оснат были тут.

— Что ты сказала им?

— Чтобы оставили тебя сегодня в покое.

— И хорошо сделала.

— Ты ела что-нибудь?

— Нет… ничего… ужасно проголодалась.

— Ну так садись.

— Где папа?

— В Иерусалиме.

— Что это вдруг?

— Он поехал прямо туда. Наверно, напал на его след.

— След кого?

— Его.

А… поэтому она так напряжена. Глаза блестят. Стареющая женщина. А я чувствую какую-то пустоту внутри…

Я сажусь есть. Она сделала картофельные оладьи и тефтели — коронное свое блюдо, я все ем и ем, обед и заодно ужин. А она не может усидеть на месте. Вскакивает с каждым звонком, но это все мои друзья и подруги, звонят, чтобы выразить свою солидарность со мной, и мама отвечает вместо меня, а меня это совсем не трогает.

— Дафи нет дома, вернется поздно, позвоните завтра, я ей передам.

Моя секретарша. А я все ем — шоколадный пудинг, фруктовый пирог. Мама сообщает мне о каждом телефонном звонке и сама удивляется этой демонстрации любви со стороны моих одноклассников.

В девять я залезаю в горячую ванну, разлеглась там, нежусь в мыльной пене и мурлыкаю про себя. Потом иду в кровать, портфель уже прибыл в мою комнату, следует весь день за мной по пятам без моей помощи. Я открываю его, достаю «Пер Гюнта», которого засунула туда в спешке, открываю то место, на котором меня прервали, и читаю про себя продолжение: «И где бы ни был ты — Господь тебя храни, А умер — в светлый рай войди ликуя. И ночи жду тебя я здесь и дни, А если ты уж там — к тебе приду я». И гашу свет…

Мама все еще крутится по дому. Потом идет спать, но уснуть ей не удается, я уже специалист по бессоннице, слышу, как она вертится в кровати, идет в уборную, возвращается, свет то зажигается, то гаснет. В одиннадцать — телефонный звонок, но это не папа. Это, наверно, Наим. Разговаривают о старухе, мама просит не оставлять ее, говорит, что, может быть, нашелся Габриэль, чтобы он потерпел, пока папа не вернется из Иерусалима.

Это я слышу уже сквозь сон. Сплю не сплю, но с кровати не встаю. Проспала всю ночь, проснусь на минутку — и снова засыпаю.

Рано утром снова звонок. Мама отвечает. Через несколько минут она стоит одетая у моей кровати, говорит со мной. Она едет в Иерусалим, надо позвонить директору и сказать ему, что сегодня она не придет в школу. Я киваю головой и снова засыпаю. Просыпаюсь в восемь. Дом пуст. Я встаю, опускаю все жалюзи в доме, отключаю телефон. Нет школы, нет родителей — нет ничего… Возвращаюсь в кровать и снова засыпаю. Сон вернулся ко мне. Доброе утро…

Адам

Медленное такое передвижение. Мне казалось, я слышу тихую музыку. Я просто начал медленно идти, чтобы увести его оттуда, а он тащился за мной, шляпа сдвинута назад, он говорит и рассказывает, а я все боюсь, что он вдруг возьмет и сбежит от меня, иду бок о бок с ним, слегка касаюсь его плеча, вывожу его на улицу. Солнце уже светит вовсю, люди торопятся на молитву. Я изо всех сил стараюсь не спугнуть его. Три мальчика идут за нами, они разочарованы тем, что их поездка не состоялась, а он словно забыл о них. Увлечен своим рассказом. И вот мы уже за пределами района религиозных, идем по Новому городу, по старой улице Мамила, мимо древнего мусульманского кладбища, а дети боятся выходить за пределы своего района, останавливаются и зовут его, но он отмахивается от них: «Потом, не сейчас» — и продолжает идти со мной.

Теперь я начинаю рассказывать, как мы искали его, об армейском управлении, где ничего о нем не знают, пока ничего не говорю о восставшей из мертвых бабушке, Асино имя даже не упоминаю. Рассказываю только о наших ночных поисках. А ему, сразу видно, приятно слушать мой рассказ, улыбается про себя, глаза блестят, он даже положил руку мне на плечо и продолжает тащиться за мной.

Мы идем мимо гостиницы «Малех Давид»,[69] через сады ИМКА,[70] спускаемся по маленькой улочке к гостинице «Мория», и через большие окна гостиницы я вижу накрытые к завтраку столы. Запах кофе, поджаренного хлеба. Мы стоим у просторного входа, против стеклянного турникета. Я говорю ему:

— А бабушка твоя пришла в сознание, вернулась домой…

Он схватился за стену, чуть не упал, рассмеялся.

— А я спешил приехать. Это дурацкое наследство…

— Давай зайдем, выпьем что-нибудь.

— Не впустят нас…

И действительно, швейцар остановил нас — странную пару, совершенно не подходящую для фешенебельной гостиницы: религиозный в черной одежде, с пейсами и бородой, в спортивных ботинках на ногах и грузный работяга в замасленной рабочей одежде. Я вытащил бумажку в сто лир и протянул ее швейцару: «Нам только немного позавтракать». Он ловко схватил деньги, отвел нас в боковой коридор, позвал метрдотеля, который подошел к нам, чувствуя себя неловко, быстро взял вторую синенькую, протянутую мною, и, ничего не говоря, повел нас в маленькую, но хорошо обставленную комнату, всю покрытую коврами, и закрыл за нами дверь.

Этот завтрак обошелся мне в триста лир, но я уже давно перестал считать деньги.

Он сказал, что не голоден, и я не стал заставлять его есть. Сидит около меня, жует свои пейсы и смотрит, как я уничтожаю маленькие свежие булочки. Как бы в рассеянности протягивает руку и начинает собирать крошки со скатерти, играет ими.

— Что это за пост? — спрашиваю я.

— Семнадцатое число месяца таммуз, день, когда была пробита и разрушена стена.

— Но ведь ее снова построили, — я показываю ему на серую стену Старого города, которая видна сквозь занавеску.

Он даже не смотрит, улыбается смущенно.

— Это не та стена…

Он улыбается. Эта его мягкая, милая улыбка. Пожимает плечами, невнятно бормочет, что не хочет есть. И вдруг начинает интересоваться Асей, наконец-то. Я уж было подумал, что он забыл ее. Спрашивает, как она жила в его отсутствие, а я осторожно рассказываю ему о ее работе, о ее тоске. Он слушает, глаза его закрыты.

— Но как вы нашли меня?

Я кладу на стол кусок смятого железа, с которого сцарапана краска, голубого железа, ставшего мягким из-за того, что я все время вертел его в руках. Рассказываю ему об аварии.

Он вспомнил о ней, улыбнулся: