Мэриан Кайз - Не учите меня жить!

Что-то она слишком часто обращалась ко мне по имени. И все пыталась просительно коснуться моей руки.

— Ничего я не знаю, — твердо повторила я. О чем бы ни шла речь, согласия от меня она не дождется.

А про себя в ужасе подумала: это что же творится: у других родители разводятся, но мои-то не могут разойтись, ведь они католики?

Нерушимость домашнего очага была единственной причиной, по которой я так долго мирилась с католическим вероисповеданием моих родителей и всей связанной с этим чепухой. Мы как будто заключили молчаливую сделку, обязывавшую меня, среди прочего, каждое воскресенье ходить к мессе, не надевать на свидания лаковые туфли и каждую весну сорок дней воздерживаться от сладостей. Взамен мои родители должны были жить вместе, даже если ненавидят друг друга лютой ненавистью.

— Бедная Люси, — вздохнула мама. — Ты никогда не умела переживать неприятности, так ведь? Вечно убегала или утыкалась носом в книжку, когда жизнь не радовала.

— Да пошла ты, — разозлилась я. — Прекрати меня пилить, из нас двоих здесь ты виноватая.

— Извини, — мягко сказала она. — Не стоило мне этого говорить.

Чем потрясла меня еще больше. Это было почище новости о том, что она уходит от папы. Она не только не заорала на меня за мою грубость — она сама извинилась!

Я смотрела на маму, и меня тошнило от страха. Как видно, дело было совсем плохо.

— Люси, — еще мягче продолжала она, — мы с твоим отцом не любим друг друга уже много лет. Прости, если для тебя это так неожиданно.

Я не могла говорить. На моих глазах рушился мой дом, и я вместе с ним. Мое самоощущение и без того непрочно; что, если я вообще растворюсь в воздухе, если исчезнет главная из моих определяющих черт?

— Но почему теперь? — спросила я после того, как мы провели пару минут в напряженном молчании. — Если вы давно друг друга не любите, во что я все равно не верю, почему тебе именно теперь приспичило уходить?

И вдруг до меня дошло, почему: прическа, макияж, новая одежда! Все ясно!

— О господи, — выдохнула я. — Поверить не могу: ты что, еще кого-то встретила? Ты завела… приятеля?

Она не смотрела мне в глаза, дрянь такая, и я поняла, что угадала.

— Люси, — взмолилась она, — я была так одинока!

— Одинока? — возмутилась я. — Как ты могла быть одинока, если у тебя есть папа?

— Люси, пойми, пожалуйста, — вздохнула мама, — жить с твоим отцом все равно что жить с малым ребенком.

— Не надо! — вскипела я. — Не пытайся убедить меня, что он сам во всем виноват. Ты это сделала, и виновата ты одна.

Мама с несчастным видом уставилась на свои руки и не сказала ни слова себе в оправдание.

— Так кто же он? — процедила я, морщась от привкуса желчи во рту. — Этот твой дружок?

— Люси, прошу тебя, — пробормотала она. Ее мягкость сбивала меня с толку, мне было намного спокойнее, когда она язвила и издевалась.

— Говори, — потребовала я.

Она по-прежнему молча смотрела на меня полными слез глазами. Почему не хочет говорить?

— Я его знаю, да? — встревожилась я.

— Да, Люси. Прости меня, Люси, я вовсе не хотела, чтобы так вышло…

— Скажи только, кто он, — приказала я, чувствуя, как трудно становится дышать.

— Это… Он…

— Да говори же! — закричала я.

— Кен Кирнс, — скороговоркой выпалила она.

— Кто? — не сразу поняла я. — Какой такой Кен Кирнс?

— Ну как же, ты ведь знаешь. Мистер Кирнс из химчистки.

— Ах, мистер Кирнс, — протянула я, смутно припоминая лысого старикашку в коричневой кофте, ботинках из кожзаменителя и с вставной челюстью, которая, казалось, жила своей собственной, отдельной от его беззубого рта жизнью.

О, облегчение! Как это ни нелепо, я была парализована страхом, что ее приятелем окажется Дэниэл. Он ведь все темнил насчет своей загадочной новой пассии, и мама так откровенно кокетничала с ним в тот раз, когда мы вместе были у нее, и потом Дэниэл говорил, что моя мама симпатичная…

Ладно, я очень рада, что это не Дэниэл, но мистер Кирнс из химчистки?! Неужели она не могла подцепить кого-нибудь получше? Второго такого урода днем с огнем не сыщешь!

— Поправь меня, если я ошибаюсь, — заплетающимся языком сказала я. — Мистер Кирнс с вставными зубами, которые ему велики, — твой новый хахаль?

— Он уже заказал себе другие, — жалобно возразила она.

— Ты отвратительна, — тряхнула я головой. — Ты совершенно отвратительна.

Она не заорала на меня, не заругалась, как поступала обычно, если я высказывалась без должного к ней уважения, но продолжала сидеть с прибитым, смиренным видом.

— Люси, посмотри на меня, пожалуйста, — попросила она, и в уголках глаз у нее блеснули слезы. — С Кеном я чувствую себя как молодая, разве ты не понимаешь — я тоже женщина, и у меня есть потребности…

— Слышать не хочу о твоих гнусных потребностях, — перебила ее я, гоня от себя чудовищную картину страстного слияния мамы с мистером Кирнсом среди вешалок и ворохов чужой одежды.

И опять она даже не попыталась оправдаться, но я-то знала, с кем имею дело. Рано или поздно все это напускное смирение с нее слетит.

— Люси, мне пятьдесят три года, и это, возможно, моя последняя надежда на счастье. Ты ведь поймешь меня?

— Ты и твое счастье! А как же папа? Как насчет его счастья?

— Я старалась сделать его счастливым, — с грустью сказала она. — Но ничего не выходит.

— Чушь! — вознегодовала я. — Ты старалась только превратить его жизнь в ад! Почему ты, черт возьми, не ушла от него уже давно?

— Но… — робко пискнула она.

— И где ты намерена жить? — перебила я. Меня по-прежнему мутило.

— С Кеном, — шепнула она.

— Это где?

— Красный домик напротив школы, — с плохо скрываемой гордостью ответила мама. Король химчистки Кен Кирнс явно успел скопить на безбедную старость.

— А как же твой священный долг? — спросила я, зная, что бью ниже пояса. — Как быть с клятвами, что ты давала в церкви, у алтаря, — быть с мужем в горе и в радости?

— Люси, прошу тебя, — еле слышно произнесла она. — Уж как я боролась со своей совестью, сколько молилась, чтобы господь меня направил…

— Какая же ты лицемерка! — воскликнула я. Не то чтобы с точки зрения морали это для меня хоть сколько-нибудь значило, гораздо важнее было побольнее уязвить ее. — Всю мою жизнь ты пичкала меня учением католической церкви, осуждала незамужних матерей и тех, кто делает аборты, а теперь, оказывается, сама ничуть не лучше их! Ты прелюбодейка, ты нарушила свою драгоценную седьмую заповедь!

— Шестую, — возразила она, став на секунду прежней, энергичной и строгой.

Ха! Я знала, что все равно возьму верх.

— Что? — брезгливо поморщилась я.