Авраам Иехошуа - Любовник

И вдруг она входит:

– Директор вызывает Дафну.

А учитель литературы рассердился и говорит:

– Неужели нельзя подождать до конца урока?

Но секретарша сказала:

– Мне кажется, что нет.

Ей ли не знать своего начальника… И я поняла – вот он, наступил, момент изгнания.

Именно сегодня, именно теперь, после того как папа выручил его ночью и чинит его машину. Именно за несколько дней до окончания учебного года. Я закрыла книгу.

Секретарша сказала:

– Возьми с собой, пожалуйста, портфель. Учитель литературы удивился:

– Зачем?

Он ничего не знал.

А меня охватило жуткое отчаяние, я почувствовала себя беспросветно одинокой. По классу пронесся гул, все поняли, в чем дело. Но никто не сдвинулся с места.

Я иду по пустым коридорам следом за низенькой секретаршей, стучу в дверь его кабинета, вхожу, встаю на безопасном расстоянии, портфель у моих ног. Он склонился над своими бумагами, на голове повязка наподобие тюрбана. Странный человек, и для чего ему надо было сегодня приходить в школу?

Тишина.

Я стою перед ним, а он словно не замечает меня, копается в своих бумагах. Читает. Комкает и бросает в корзину.

– Как вы себя чувствуете? – вдруг вырывается у меня шепотом, просто так.

Все-таки мы общались с ним ночью…

Он удивлен вопросом, поднимает свои светлые глаза, слегка улыбается, ехидно так, медленно качает головой, не верит, конечно, что меня интересует, как он себя чувствует.

– Мы были уверены, что вы не придете сегодня, – нахально добавляю я. Терять мне все равно нечего.

– Может быть, хотели, чтобы я не пришел…

– Нет, почему…

А он рассмеялся коротким неслышным смешком. Его, наверное, развлекает мысль, что все ненавидят его тут.

Тишина.

Черт возьми, чего он хочет?

Я замечаю, что царапины на его щеках посыпаны каким-то желтым противным порошком.

И тогда своим тихим, слащавым голосом он начинает читать мне нотацию. Нанести такую обиду перед всеми молодому учителю, которого, наоборот, надо поддержать и подбодрить… Сказать ему: «Жаль, что тебя не убили»?! Скандал… В стране, где все время погибают люди… Напасть на него без всякой причины, просто так… педагогический совет потрясен (что это такое вообще – педагогический совет?), нельзя, чтобы ты оставалась в нашей школе, тем более что и успехи твои оставляют желать лучшего… Нет другого выхода, как перейти в другую школу, где изучают какую-нибудь специальность – повара или портнихи, не обязательно всем быть профессорами в этой стране.

Короче, закатил обвинительную речь на четверть часа… а главное приберег на конец – поскольку, мол, до конца года остались считанные дни и все это длится слишком долго… и существуют подозрения, что из-за родственных связей… а обиженный учитель требует справедливого суда… следует исключить тебя немедленно, пусть это даже будет иметь лишь символическое значение… иначе какой смысл… будет выглядеть просто как переход…

В конце он запнулся, как-то растерянно, все еще старается не смотреть на меня.

Выбросить меня за несколько дней до окончания учебного года…

– Табель ты, разумеется, получишь.

К черту табель. Слезы навертываются на глаза, но я сдерживаюсь… Только бы не заплакать, только бы не заплакать.

– Когда мне оставить школу? – спрашиваю я тихо.

Он все еще не смотрит на меня.

– Сейчас.

– Сейчас?

– Да, с этого урока.

Холод в сердце, сердце похолодело. Я смотрю на него пристально. Прощай, Сольвейг. Но только не просить, не унижаться. Я медленно поднимаю портфель, подхожу поближе к его столу, решаю сменить тему:

– Папа отбуксировал вашу машину?

Он смутился, покраснел, откинулся назад.

– Да, твой папа чудесный человек… тихий… очень помог мне…

– А машина здорово разбилась?

– Что???

– Кто-нибудь погиб?

– Что? О чем ты говоришь? Хватит!

– Так на тебе мой портфель…

И я со злостью бросаю портфель ему на стол, быстро выхожу из кабинета, вижу секретаршу, сидит, вся обратившись в слух, а в углу, как это я не заметила, – толстенький сосунок, весь красный. Я бегу к воротам, выбегаю на улицу, слышу, как звенит звонок. Никого не хочу видеть, останавливаю такси и говорю пухлому шоферу в смешной желтой каскетке:

– Поезжай в университет, то есть по направлению к университету.

А он, вот дурак, оле хадаш[68] из России, не знает дороги, я должна объяснять ему, как ехать. Мы поднимаемся все выше к вершине горы, едем по узким дорогам через лес. Я останавливаю его, выхожу из машины, брожу между соснами, тихо плачу. Шофер уставился на меня. Еще немного, и он тоже заплачет вместе со мной. Я подхожу к нему, даю ему пятьдесят лир и прошу, чтобы он вернулся сюда в четыре часа.

– Хорошо, госпожа, – говорит он. Госпожа…

Я провела в лесу много времени. Ложусь на сухую землю, брожу немного и возвращаюсь на дорогу. Глаза уже высохли, я успокоилась, и страшный голод напал на меня, я забыла директора, школу, «Пер Гюнта», папу, маму и думаю только о еде. Без четверти четыре прибыло такси. Прямо не верится. Толстый лысый таксист ждет, молча протирает переднее стекло.

Он видит, как я бегу навстречу ему между деревьями и смеюсь, и улыбается мне.

В полпятого я уже дома. Мой портфель лежит у входной двери. Мама очень нервничает.

– Где ты была?

– Так просто, гуляла.

– Что с тобой?

– Меня выгнали из школы.

– Я знаю… мне уже сказали. Где ты была?

– Просто бродила. Поплакала немного… но теперь все прошло… я успокоилась.

– Тали и Оснат были тут.

– Что ты сказала им?

– Чтобы оставили тебя сегодня в покое.

– И хорошо сделала.

– Ты ела что-нибудь?

– Нет… ничего… ужасно проголодалась.

– Ну так садись.

– Где папа?

– В Иерусалиме.

– Что это вдруг?

– Он поехал прямо туда. Наверно, напал на его след.

– След кого?

– Его.

А… поэтому она так напряжена. Глаза блестят. Стареющая женщина. А я чувствую какую-то пустоту внутри…

Я сажусь есть. Она сделала картофельные оладьи и тефтели – коронное свое блюдо, я все ем и ем, обед и заодно ужин. А она не может усидеть на месте. Вскакивает с каждым звонком, но это все мои друзья и подруги, звонят, чтобы выразить свою солидарность со мной, и мама отвечает вместо меня, а меня это совсем не трогает.

– Дафи нет дома, вернется поздно, позвоните завтра, я ей передам.

Моя секретарша. А я все ем – шоколадный пудинг, фруктовый пирог. Мама сообщает мне о каждом телефонном звонке и сама удивляется этой демонстрации любви со стороны моих одноклассников.

В девять я залезаю в горячую ванну, разлеглась там, нежусь в мыльной пене и мурлыкаю про себя. Потом иду в кровать, портфель уже прибыл в мою комнату, следует весь день за мной по пятам без моей помощи. Я открываю его, достаю «Пер Гюнта», которого засунула туда в спешке, открываю то место, на котором меня прервали, и читаю про себя продолжение: «И где бы ни был ты – Господь тебя храни, А умер – в светлый рай войди ликуя. И ночи жду тебя я здесь и дни, А если ты уж там – к тебе приду я». И гашу свет…