Бог Боли - Рина Кент

качаю головой на диване, пытаясь игнорировать процесс того, как мое сердце сжимается и умирает.

— Я не буду повторяться в другой раз. Посмотри на меня.

Я медленно делаю это, стыд и слезы застилают глаза.

— Неужели ты не можешь просто оставить меня в покое и что бы я приняла тот факт, что я описалась?

Он хмурится.

— О чем ты говоришь?

— Только что, когда ты... Дай мне минутку. — Медленная улыбка приподнимает его губы, и он выглядит так великолепно, что мне хочется дать ему пощечину.

— Чему ты улыбаешься?

— Ты не писала, ты кончила, и это было самое горячее, что я когда-либо видел.

Мои щеки пылают.

— О.

Услышав, как он назвал меня самой горячей штучкой, которую он когда-либо видел, я хочу сделать это снова и снова. Но, возможно, это происходит только при сильном оргазме.

Когда он поднимает меня на руки, из меня вырывается слабый вздох.

— А теперь давай примем душ, чтобы я мог снова тебя трахнуть.

— Но мне так больно.

— Но не твоей киске.

Я выпускаю длинный вдох, когда его большие шаги преодолевают все расстояние до лестницы. Несмотря на мирный момент, что-то все еще беспокоит меня.

— Я серьезно, Крейтон. Я не останусь.

Его челюсть сжимается, но вскоре он меняет черты лица.

— Я сумею убедить тебя в обратном.

Мое тело прижимается к его телу.

— Я тоже думала, что смогу это сделать, с тех пор, как мы приехали сюда. Я думала, что смогу убедить тебя оставить прошлое в прошлом, но это невозможно, не так ли? Разве мы оба не обманываем себя в этот момент?

— Заткнись.

Это одно слово. Всего одно слово, но в нем столько силы, что я дрожу в его объятиях.

— Пожалуйста...

Я прижимаюсь к его щеке, целую его висок, его неземные глаза, его прямой нос, полные губы, все, что только может найти мой рот.

— Пожалуйста, отпусти свою обиду, Крейтон. Сделай это для себя. Отпусти того маленького ребенка и перестань быть в ловушке прошлого.

Он ничего не говорит, даже не замечает меня, и мне хочется плакать. Потому что я знаю, просто знаю, что мне не удалось его переубедить, и теперь мы просто идем по пути саморазрушения.

— Я ненавижу тебя прямо сейчас, — бормочу я.

— Мне плевать.

— Я бы хотела никогда не любить тебя. Хотела бы я повернуть время вспять и не влюбляться в тебя.

На его губах играет жестокая ухмылка.

— Но ты не можешь. Ты любишь меня, Анника. Ты никогда не переставала этого делать.

— Это может быть правдой, но я найду способ прекратить.

Я позволила своим рукам упасть на колени.

— Я никогда не полюблю мужчину, который хочет навредить моей семье.

Глава 38

Крейтон

Анника закрылась от меня с тех пор, как я трахал ее на диване. С моей рукой вокруг ее затылка и моим членом, разрывающим ее задницу.

Это было два дня назад.

Два дня постоянного молчания и поникших плеч.

С тех пор она не произнесла ни одного предложения, и лучшее, что я получал, это односложные ответы.

Она не бегала со мной по пляжу.

Даже не занималась своим священным балетом. Не притрагивалась к еде, пока я не заставлял ее есть. Молчаливое обращение.

Но это совсем другое, чем когда я молчал. Это было частью моего характера, но то, что Анника решила практиковать, не имеет ничего общего с ее личностью.

Никто бы не обвинил такого раздражающе веселого человека, как она, в молчаливости, но именно такой она была последние пару дней.

Она медленно, но верно падает в темный туннель, в который я не могу попасть.

Вздохи стали ее фирменным языком, а потерянный взгляд — ее стандартным выражением лица.

Каждый раз, когда я пыталась поговорить с ней, она отворачивала лицо в другую сторону. Когда я угрожал наказать ее, она говорила мне:

— Делай, что хочешь.

Всякий раз, когда я прикасался к ней, она отталкивала меня и говорила, чтобы я больше не трогал ее руками.

У меня было такое искушение трахнуть ее, пока она не выкрикнет мое имя, чтобы она знала, что больше не будет выкидывать такие трюки, но что-то останавливало меня.

Смесь отвращения и безразличия на ее лице.

В последнее время она больше склоняется к безразличию.

Люди часто говорят, что ненависть — самое отвратительное чувство, но это потому что они никогда не сталкивались с безразличием.

Когда человек, который держит мой мир на ладони, ведет себя так, будто я ничего не значу.

Как будто меня не существует

Сначала я давал ей свободу, старался не толкать ее слишком далеко и думал, что она в конце концов одумается.

Обычно Анника ни за что на свете не перестает говорить. Это часть ее сущности и причина, по которой она с самого начала попала ко мне под кожу.

Но чем больше времени я ей давал, тем глубже она замыкалась в себе.

И мне нужно положить этому конец.

Я открываю глаза с намерением сделать именно это. Сегодня я собираюсь вытрясти из нее всю душу и заставить говорить, даже если придется прибегнуть к радикальным методам.

Неважно, на что мне придется пойти, чтобы добиться от нее реальных предложений.

Я нащупываю место рядом с собой и замираю, когда моя рука встречает холодные простыни. Я открываю глаза и вижу, что Анники нигде нет.

Вначале она пыталась сопротивляться тому, чтобы спать рядом со мной, но мне это не понравилось, и она просто легла рядом со мной. Либо так, либо я спал, свернувшись вокруг нее.

Мы продолжали спать так каждую ночь. Только сейчас ее здесь нет.

Я встаю с кровати, натягиваю шорты и футболку, оглядывая комнату в поисках ее. Аромат фиалок проникает в мои ноздри, но он не такой сильный и не такой заметный, как когда она в моих объятиях.

— Анника? — зову я и направляюсь вниз по лестнице на кухню, туда, где она занимается балетом в зале, а затем в маленькую библиотеку, где она иногда читает, точнее, заставляет меня читать ей, поскольку ей лень делать это самой.

Однако ее и след простыл.

Мое тело напрягается, и резкий вкус заполняет заднюю стенку горла. Это самое близкое ощущение к... панике.

Даже тогда, когда моя мать висела под потолком, а я не мог